Однажды приходит из Москвы телеграмма: «Возложить временно обязанности художественного руководства студией на начальника сценарного отдела Спешнева». Я впадаю в отчаяние, но очень скоро с интересом втягиваюсь в круг своих новых обязанностей.
Среди вавилонского смешения красок жизни, расплавленных азиатским солнцем, сочиняю теперь не только заключения и письма, ремарки и диалоги, но и мизансцены. Убеждаюсь, Ганиев понимает: мизансцена — это философия пространства. Художник Варшам Еремян закрепляет в эскизах наши поиски стиля. Мне кажется, мы на верном пути. И наконец найден Тахир — молодой Аглаев.
Примерно в это время группу работников студии, и меня в их числе, Верховный Совет УзССР награждает Почетными грамотами «За участие в создании высокохудожественных кинопроизведений в годы Отечественной войны».
Муэдзин с глинобитного минарета проклинает нас все реже: священная война против Гитлера становится победоносной, и это сейчас больше занимает мусульманский мир, нежели запреты Корана.
Изредка случаются часы передышки, мгновения кейфа, летней неги. Мне напоминают о них акварели Варшама Еремяна, висящие на стене моей нынешней московской квартиры. На обратной стороне картонов Варшам написал: «Алишеру Спешневи», — видимо, в память нашей общей причастности к фильму «Алишер Навои».
На легких, размытых акварельных этюдах узбечка в красном платочке с ребенком на руках среди старого города, мужчина на ослике, охра и сиенская земля, потом кобальт и зелень, и река, и коричневые ноги женщины по щиколотку в воде, белесое небо, лодка и верблюд вдали, дети, нега праздного летнего дня.
Нега праздного дня в тени карагача…
Мы расположились на потертых паласах, брошенных на деревянный настил деревенской чайханы. Между досками поблескивает вода, под нами бежит широкий прохладный арык. Жаркий ветер временами доносит дымок поспевающего на огне плова. Наби Ганиев рассказывает историю о святом в образе пса, в патетических местах страстно округляя темные глаза. У Наби есть семья, дети, но эта сторона его жизни от меня скрыта. Впрочем, в его рассказе участвует сейчас некий родственник, к которому Наби поехал однажды в Фергану на праздник урожая. Родственник — человек осведомленный, служит в милиции, и первым узнал, что в окрестностях города появился святой.
Замешательство произошло во время тоя — святой пришел, чтобы поесть среди людей. Разнесся слух: поест и начнет исцелять. Устав от гомона и празднословия, Наби решил прогуляться, видит — из-за кустов на него глядит святой, и глаза у него испуганные, страдальческие и вроде Ганиеву знакомые.
На четырех лапах, то есть на руках и ногах, святой спешит к лесу. На нем старый халат без рукавов, похожий на попону, волосы и борода висят, как шерсть, метут землю. Наби ускорил шаг, чтобы лучше разглядеть святого. Возле рощи тот еще раз оборачивается, становится на ноги и пропадает среди деревьев.
Наби бежит следом, но в лесу святого не находит. Возвратившись к праздничным столам, рассказывает о случившемся родственнику.
Родственник посылает в лес милиционеров, и вскоре они возвращаются: святой бежит по-собачьи впереди них и мычит, мотая лохматой головой, скорбно взирая на людей. Наби сообщает родственнику, кого именно напоминают ему мученические глаза человека-пса.
Святого везут в Фергану, и на первом же допросе выясняется, что это бывший кассир Ташкентской киностудии, скрывшийся несколько лет назад с похищенными ста пятьюдесятью тысячами рублей. Отчаявшись спокойно насладиться сокровищами, кассир в порыве преступного вдохновения решает зарыть деньги, отрастить волосы и бороду и стать безъязыким отшельником в образе собаки.
Юлдаш Акзамов, сорежиссер Ганиева, и оператор Краснянский подтверждают: история подлинная. Да иначе Ганиев и не стал бы ее рассказывать.
В часы кейфа под карагачом ценятся рассказы фантастические, но основанные на истинных событиях.
Участники бесед от случая к случаю меняются, но, мне кажется, сегодня здесь все: Камиль Ярматов в пробковом шлеме, деликатный, всегда благоразумно-сдержанный киновед и сценарист Сабир Мухамедов, энергичный режиссер Дик Сабитов, бывший ассистентом у Эйзенштейна по картине «Ферганский канал», увы не состоявшейся, рядом с ним оператор Демуцкий, сделавший вместе с Довженко знаменитые ленты «Арсенал» и «Земля», вошедшие в число десяти лучших фильмов мира. Лицо у Демуцкого с удивленными щеточками бровей доброе и таинственное. Он похож на украинского колдуна. Демуцкий будет снимать «Тахира и Зухру». Здесь и Варшам Еремян, широкоплечий, рослый, с большими руками ремесленника. Сейчас он рассказывает о старом армянском цеховом обычае: когда заканчивается учение, мастер целует руку ученика в знак того, что теперь это рука мастера. Декорации для большинства фильмов Ярматова и для всех моих среднеазиатских сочинений Варшам сделал рукой, которую давно поцеловал его учитель. Старший среди нас, Яков Александрович Протазанов, постановщик «Аэлиты», «Процесса о трех миллионах», «Бесприданницы», знаком мне еще по «Межрабпомфильму». Он снял в Ташкенте «Насреддина в Бухаре», и Ганиев был у него вторым режиссером.