Федор Георгиевич помолчал, спросил:
— Что на вас произвело впечатление, писатель? Наибольшее впечатление?
— Рыбы в кратерах турбин. Марсианская картина.
— Ну, это вы сочиняете.
Я смутился. Логинов был прав.
— Ладно. Записывайте дальше. Положение сегодня: закрыли несколько донных отверстий, ведем работу уже на уровне верхнего бьефа. Работают: немецкие военнопленные, несколько тысяч девушек и двести пятьдесят мужчин-инженеров — это мозг. А немцы и девушки — руки. Девушек сегодня видели на вашем фильме?
— Да. Я был потрясен.
Глаза Логинова стали цепкими.
— Чем именно?
— Реакцией. Во-первых, как автор. А во-вторых…
— Во-вторых — это главное. Измучились девушки. Свирепо, подло покалечила война их судьбу. Некоторые, извините, просто были немецкими овчарками. Термин известен? А тут великая любовь, великая верность. Вот девки и ревут, и вам овацию устраивают за вашу восточную Ромео и Джульетту. А работают девушки замечательно, яростно. Хотя хлеб получают черный. А военнопленные — белый. И ходят немцы на работу под командой своих офицеров. А генерал их вообще освобожден от работы. Сидит в бараке и делает стенгазету на немецком языке: составляет критические заметки и сам рисует карикатуры на отстающих. И довольно здорово. Вот так, писатель. Не случайно, я полагаю, слово «история» женского рода. Впрочем, это мысль туманная…
Я жадно пил шипящую, покалывающую нёбо газированную воду. Жара была адская.
Подошли трое американцев. Я уже видел их на монтаже первой турбины — ребята малорослые, рыжеватые, носы в веснушках. Впрочем, один был не рыжий, а альбинос. Он заплатил за три стакана газировки без сиропа тридцать копеек, а его товарищи вынули маленькие записные книжечки, и каждый пометил, что должен альбиносу десять копеек. И тут я вспомнил рассказ Федора Георгиевича про этих ребят.
Американцы привезли с собой из Штатов запас консервов, достаточный для ледового дрейфа в течение года. Спрятали консервы в платяных шкафах, а на кальку нанесли схему их расположения: съедят банку — зачеркнут на схеме. Большие педанты. Однажды альбинос обнаружил, что на кальке показана банка уксуса, а в шкафу ее нет, похищена! Американцы сразу жаловаться начальнику строительства. Федор Георгиевич спокойно их выслушал и спустил с лестницы, и американцы утратили последние остатки популярности. Теперь даже немецкие овчарки пренебрегали ими на танцах. А я из-за недостойной мелочности трех веснушчатых представителей антигитлеровской коалиции лишился уютного стандартного жилища, которое распорядился мне выделить Логинов.
С чемоданом и портативной машинкой отправился я из гостиницы на новое жительство и тут узнал, что домик заперт и его стерегут милиционеры.
Вскоре мне стали известны подробности поистине необычайного происшествия.
На стройку прибыл старший инженер Ричардсон (возможно, фамилию называю не вполне точно), чтобы руководить альбиносом и его веснушчатыми товарищами. Но они старому американцу не понравились, и для начала он заявил, что жить рядом с ними не будет. Вот Ричардсону и отдали мой стандартный зелененький домик с белыми ставнями.
А Ричардсон вселился в него и… исчез.
Строго говоря, ему и приезжать было не обязательно. Но так уж был составлен договор в Вашингтоне или Чикаго — не помню уже где. По этому договору советская сторона обязалась монтировать первые три турбины под присмотром американцев.
В свое время на строительстве Днепрогэса было несколько иностранных консультаций — американская, немецкая, шведская. Лучше поработали американцы. Руководитель американской консультации полковник Купер был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Первый Днепр стал славой американской фирмы, и после него она получила заказы в Австралии, Африке, Новой Зеландии. Поэтому после окончания войны, в отличие от других западных предприятий, фирма охотно согласилась поставить три турбины для первой очереди восстановления.
Ричардсон был весьма худой старик в широкополой темной шляпе, в черном длинном пиджаке, смахивающем на сюртук. Высокий белый воротничок с закругленными концами подпирал морщинистую шею американца. Нынче утром он вышел из домика, раскрыл над головой зонт и зашагал по проселочной дороге в сторону деревни «Тещин язык».
До деревни было километров пятнадцать. Три часа Ричардсон шел под солнцем, выбрасывая вперед худые длинные ноги квакера. В деревне украинские женщины ему кланялись.