Белые домики «Тещина языка» петляли вдоль пыльной дороги, среди подсолнухов и мальвы. Старый американец постучал в крайнюю избу, и вошел в ее прохладную полутьму, и пробыл в избе минут сорок. Затем появился, ведя под руку глухую старуху Горпину. Он принял ее узел с пожитками, раскрыл над головой старухи черный зонт, и они пошли в сторону Днепровской плотины, где царила паника в связи с исчезновением иностранца.
Пришли к вечеру. Ричардсон ввел Горпину в зеленый домик и закрыл белые ставни.
С тех пор Ричардсон редко покидал домик, и его по-детски доверчивые синие глаза светились из спиралей морщин покоем и счастьем. Старик американец и Горпина, оба молчаливые и глухие, впервые за долгие годы не чувствовали себя одинокими. Они узнали друг друга еще на первом Днепре. Горпина готовила американскому инженеру замечательные украинские борщи с помидорами и чесноком. Была ли между ними любовь — этого никто не знает. С той поры минуло почти два десятилетия, унеслись опустошительные годы. Американец и Горпина потеряли детей и всех своих близких, остались одни на всем свете. И старый американец переплыл океан и привел в стандартный домик Горпину, потому что только одна живая душа, ее душа, связывала его с ускользающей жизнью.
Просмотр «Тахира и Зухры» решили повторить для смены, которая в прошлый раз работала на плотине. Парторг ЦК снова попросил меня сказать несколько слов после картины. Когда я взобрался на грузовик и лучи фар скользнули по толпе зрителей, мне показалось, что я увидел среди них старого американца и Горпину. Они молча стояли, не утирая слез.
Наша восточная «Ромео и Джульетта» обошла потом многие страны мира, находя живой человеческий отклик, потому, вероятно, что война потопила в крови любовь и сострадание, но возвысила верность.
НЕМНОГО ИСТОРИИ
В конце войны меня пригласил к себе на Малый Гнездниковский председатель Комитета по делам кинематографии СССР И. Г. Большаков и сделал неожиданное предложение — написать сценарий об Алишере Навои: «Вы знаете Среднюю Азию, знаете материал. И Камиль Ярматов хочет работать только с вами».
Я отказался, и это озадачило председателя. Пришлось объяснить причину: тема имеет сложную и несчастливую историю. Когда-то ее предложили писатели Султанов и Уйгун. Их пьесу о Навои успешно поставил Академический театр драмы в Ташкенте, а вот сценарий пришлось перерабатывать — сперва Виктору Шкловскому, потом режиссеру Илье Траубергу. Трижды начинали подготовительные работы по фильму и всякий раз сворачивали.
Председатель уточнил: «Мы просим вас написать сценарий заново, со всеми вытекающими отсюда последствиями». Я сказал, что должен подумать, и удалился. Мне было ясно, что предложение инспирировано Ярматовым. Но почему он меня не предупредил? К сожалению, свою обиду и сомнения я не мог высказать лично — в Москве Ярматова не было, он снимал в Ташкенте мой сценарий «Дорога без сна».
Больше недели я обдумывал, в каких выражениях сформулировать свой окончательный отказ, как вдруг мне пришла в голову идея сюжетного построения нового сценария о Навои, идея чрезвычайно ясная и привлекательная своей цельностью. Я отправился к Большакову и… согласился работать. И в этот же день в коридоре Кинокомитета встретил Виктора Борисовича Шкловского. Он сказал, что до него дошел слух о намерении поручить мне написание сценария для постановки Ярматова. Я подтвердил. «Давайте работать вместе, — предложил Виктор Борисович, — вас лучше понимает режиссер, я глубже знаю материал».
Я растерялся. Разумеется, предложение Шкловского было для меня лестным, еще мальчиком я читал его книги, с восторгом перечитывал «Письма не о любви». С другой стороны, сотрудничество с ним связывало меня с предысторией сценария. Было ясно, что мне следует проявить благоразумие, сохранить и независимость, и твердость. Но соблазн совместной работы со Шкловским был велик, и я пробормотал: «Давайте рискнем, Виктор Борисович, если хотите». — «Султанов и Уйгун возражать не будут», — заверил меня Шкловский, блестя голой головой новорожденного упрямца.
Вскоре он появился у нас на Кречетниковском, и я ему изложил свою версию сюжета. Двое друзей, потомок Тимура принц Хусейн и брат придворного библиотекаря, поэт Алишер Навои поклялись построить государство разума и справедливости, и Алишер сказал принцу: «Я понесу перед тобой светильник». Но они жили в пятнадцатом веке, потомки Тимура боролись за власть, разоряя народ, и эта борьба разлучила Хусейна и Алишера, поставив между ними кровь, зависть, ревность, женщину. Одичавший султан Хусейн предал смерти своего внука, любимого ученика Навои, и в жестоких пирах забыл прошлое. Тогда старый Алишер сказал султану, другу юности: «Я ухожу от тебя навсегда. Я нес светильник перед слепым».