— Прелестно, — сказал Шкловский. — Запишите фабулу и основные мысли на десяти страницах и дайте мне.
— Отлично, — сказал я и через неделю вручил Виктору Борисовичу запись сюжета.
— Прелестно, — сказал Шкловский. — Дальше будем писать хором или, может быть, я теперь разверну ваши десять страниц в либретто?..
— Насытив материалом и деталями, — сказал я. — А потом уже хором напишем сценарий.
Через неделю Виктор Борисович дал мне сорок страниц с прекрасными деталями, но сюжет в записи распался. Чтобы не устраивать дискуссии, я предложил:
— Давайте я теперь напишу сценарий, а вы его отредактируете.
— Очень хорошо, — согласился Шкловский.
Написав половину, пошел к Виктору Борисовичу в Лаврушинский.
Он стирал на кухне бумажные брюки, отжимая мыльную воду сильными руками.
Брюки он развешивал на веревке, где на прищепках для белья висели также длинные полоски гранок новой книги.
С брюк капала вода.
Виктор Борисович поставил чайник, рассказал смешную историю.
В сорок втором году ему позвонил один маленький предприимчивый литератор и говорит, что можно купить корову. И каждый день будет молоко: 50 процентов автору идеи, 50 процентов Шкловскому, на имя которого будет приобретена корова. Шкловский согласился, дал деньги и… забыл про все это. Однажды ему звонят с товарной станции и говорят: «Заберите вашу корову, она корма требует».
Пришлось отправиться в путь. Вел корову на веревке через всю затемненную Москву. Привел в Лаврушинский, привязал к железной решетке палисадника — ведь в квартиру корову не поднимешь. А мороз ужасный, корова леденеет, уже почти не дышит. Утром стал звонить в разные учреждения, чтобы пристроить куда-нибудь живую тварь. За 50 процентов от своей половины наконец пристроил. Вот такая история: заплатил за корову сполна, а право на молоко пойдет из одной четверти. И доить некому.
Пока Виктор Борисович, посмеиваясь, заваривает и разливает чай, любуясь выстиранными брюками, я читаю ему сочинение.
Дочитал. Он вскакивает, ломает школьную линейку, которую держал в руках, и со слезами на глазах восклицает:
— Какая пошлость!
Я пью чай, жду.
Он ушел в соседнюю комнату, кричит оттуда:
— Как вы могли?!.
Я знаю, у Шкловского большое горе, погиб близкий человек, он страдает, я должен ему простить. Но сперва надо понять, что привело его в такое бешенство — весь мой материал или последний кусок.
— Ну, разумеется, последний кусок, — вбегает и бросается на табурет Шкловский, и лицо его пропадает за гранками, свисающими с веревки.
С бумажных брюк капает вода.
— Я вынужден вас огорчить, Виктор Борисович, — тихо говорю я, глядя в блюдце с остывшим чаем, — этот кусок я взял из вашего либретто.
Шкловский опять уходит в соседнюю комнату, и мне кажется, что он там плачет, и это не имеет к проклятому куску никакого отношения. Внезапно он возвращается и начинает опять что-то стирать.
— Я обвиняю вас в том, что вы этот кусок сохранили… Простите меня.
Дописав сценарий до конца, даю прочесть Шкловскому. Он обладает даром партитурного чтения. Проглатывает шестьдесят страниц за полчаса.
— Прелестно, — полупрезрительно, полувосхищенно говорит он. — Надо сдавать.
Презирает меня Виктор Борисович за стремление прочно построить вещь, найти кинематографический язык, понятный режиссеру.
Сценарий «Алишер Навои» Министерством кинематографии одобрен, члены сценарной комиссии С. Герасимов, И. Пырьев, Б. Бабочкин и другие дали оценку столь лестную, что ее неловко даже цитировать. Однако возникают обстоятельства, вынуждающие нас с Виктором Борисовичем сценарий доработать, расширить его социальный фон. На этот раз действуем «хором», советуясь с узбекскими друзьями. И решаем вчетвером подписать титульный лист: А. Спешнев, В. Шкловский, И. Султанов, Уйгун — в знак дружбы и братства.
НОЧНОЕ ЧТЕНИЕ
Ранняя осень 1945 года. Кончилась война с Японией. Мало еще кто понимает, что атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, — вызов человеческой надежде, вызов будущему.
Днем Ташкент источает запахи дынь, лёссовой пыли, хлорки, дыма мангалов, ночью — ароматы садов и свежести арыков.