За мной приехала старая черная машина, и я отправляюсь во втором часу ночи в ЦК партии Узбекистана.
Днем мне позвонил помощник первого секретаря Юсупова и сказал, что Усман Юсупович хочет со мной говорить о сценарии «Алишер Навои» и ждет меня в два часа ночи. По дороге я должен заехать за режиссером Камилем Ярматовым.
Заезжаю. Камиль мрачен, рвет зубами жареного фазана, которого убил накануне в городе детства Канибадаме. Мать Камиля приносит сыну роскошный английский костюм и помогает ему одеться.
Едем. Камиль молчит, охвачен беспокойством. От разговора с Юсуповым зависит судьба фильма.
Сценарий вызвал дискуссию в кругах востоковедов, возбудил спор двух академий — узбекской и всесоюзной. Арбитром по историческим вопросам назначили доктора наук Петрушевского, он исправил мелкие хронологические неточности и высказался за сценарий.
Последнее слово теперь за Юсуповым.
В ожидании встречи с ним я жил в Ташкенте странной, тревожной жизнью. Однажды появился режиссер Гр. Козинцев, оказавшийся моим соседом по гостинице. Неделю, не выходя из номера, мы проговорили (обед приносили нам из ресторана) о Востоке, об искусстве, о друзьях живых и мертвых.
Я прочел Козинцеву куски из нашего сценария:
«Хусейн преследует в бою мятежного тимуриада Ядыгара. Конь Ядыгара перескакивает через ручей. Хусейн бросает копье тупым концом в спину врага. Ядыгар падает в воду, и Хусейн сверху обрушивается на Ядыгара, и они в тяжелых шлемах и железных латах борются среди гремящей воды. Хусейн приближает свое лицо к лицу соперника, говорит хрипло:
— Много лет я не смотрел вам в глаза, Ядыгар. Еще в детстве вы хотели моей смерти. Но вот мы почти стары, и убью вас я.
— Сейчас вашей рукой убьет меня Алишер. Он приготовил ваши пушки и вашу победу, — захлебывается в воде Ядыгар.
Хусейн выпрямляется:
— Алишер и я — одно дерево.
— Вы — тень дерева, — бросает Ядыгар.
Хусейн захохотал.
— Если я тень, то вы побеждены тенью сабли и сбиты тенью копья.
— Я такой же тимурид, как вы. Только у меня нет Алишера. Моя смерть не ваша воля.
Хусейн насмешливо смотрит на Ядыгара.
— Я дарю вам жизнь. Встаньте, прощенный тенью дерева.
Ядыгар тяжело поднимается, с его шлема и кольчуги стекает вода.
— Ваши разбитые войска там, за холмами.
Ядыгар вскочил на коня, крикнул, исчезая в пыли:
— Глупец, вы сделали добро, ждите возмездия!..»
Прочел второй кусок, подсказанный метафорическим даром Виктора Борисовича:
«— Откажитесь от Алишера, пока не поздно, — говорит Маджеддин Хусейну.
— Молчи, молчи, — бродит по темному тронному залу Хусейн. — Есть сказка: птица несла человека по воздуху и хотела бросить его, и человек отреза́л от себя куски мяса и кормил птицу.
— Человек был благоразумен, — зажигает светильник Маджеддин.
Хусейн сел на трон. Дымят светильники.
— Но нельзя отдать птице сердце, — произносит Хусейн, — Алишер — мое сердце. Моя радость. Моя гордость.
Теперь перед Хусейном стоит бек Барлас.
— Мы живем не во времена Александра Двурогого. Мы люди степей и хотим, чтобы ничего у нас не изменилось.
— Но тогда рухнут города, исчезнут науки, умрет мысль.
Чадя, догорают светильники. Поэт-полицейский Наргис шепчет:
— Это все страшные сны, великий. Преданные тесней окружат ваш высокий трон. Мы — это покой, Алишер — борьба.
— Алишер — моя молодость, — бродит Хусейн по огромному залу.
— Молодость прошла, и терпение преданных истощилось. Сохраните зрелость. Есть далекие города… — Наргис улыбается. — Например, Астрабад…
— Отправьте Алишера в Астрабад, — советует мрачный Музафар Барлас, — хотя бы для того, чтобы сохранить ему жизнь…»
Мы с Козинцевым шагаем в жаркой тьме вокруг гостиницы. Он дружелюбно ядовит.
— Вероятно, историю с птицей действительно вычитал или придумал Виктор Борисович, — смеется Козинцев, — но все остальное, дорогой друг, вы заработали на «Тахире и Зухре» — стиль и, простите… дымящие светильники.
— Григорий Михайлович, мне кажется, вы ошибаетесь, — говорю я. — «Тахир и Зухра» — драма любви. «Алишер Навои» — трагедия власти.
— Но источник конфликта? — ликующим дискантом восклицает Козинцев. — Феодальный уклад!
Я возражаю:
— «Тахир и Зухра» — легенда. В основе «Навои» реальный материал истории. А совпадение стиля, может быть, только литературное, но не в методе и построении. Вспомните начало «Навои»: мир гор, равнин и каналов с разрушенными мостами наездом камеры сужается, и мы видим стебель травы, по которому ползет муравей. Юноши в одежде мусульманских студентов следят за муравьем.