«— Посмотрите, Алишер, — говорит молодой Хусейн Байкара, — ветер сбивает его, а он все ползет вверх…
— Потому что у него есть цель, — отвечает Алишер…»
— Помню, помню! — перебивает меня Козинцев. — И дальше ответ Алишера на вопрос учителя, почему они не занимаются, а болтают: «Мы учимся у муравья». Имею вопрос не к тимуридам, а к вам, дорогой друг: чему вы научились у муравья?
— Терпению. Но скоро со сценарием все должно решиться.
— И ваша цель — завоевать полмира? — язвит фальцет Козинцева.
— Безусловно, — смеясь, отвечаю ему в тон. — Главное — понять, чего ты хочешь.
— Вы хотите, — бросает Козинцев, — найти в товарище Юсупове союзника. Да, это важно.
…Едем. Ярматов дремлет. В ЦК нас встречает помощник Юсупова и говорит, что Усман Юсупович сейчас вернется, пошел домой поужинать — его дом рядом с ЦК.
Ждем. Третий час ночи. С нами Вахабов, секретарь по пропаганде.
В три появляется Юсупов, большой, грузный, с глазами навыкате, бросает поочередно Ярматову и мне тяжелую руку-бифштекс, приглашает в обширный кабинет, усаживает, предлагает сухие фрукты, зеленый чай и… просит прочесть ему «Алишера Навои». Я показываю на окно, за которым голубеет небо в легких розовых облачках. Юсупов не улыбается. Он привык работать ночью, и литературное чтение на рассвете для него обыденно.
Я раскрываю рукопись и начинаю читать. Второй экземпляр перед Юсуповым. Он слушает и водит красным карандашом по строчкам текста. Ярматов сидит с закрытыми глазами в отдалении длинного стола, рядом с Вахабовым и зампредсовмина по культуре, моим узбекским коллегой Иззатом Султановым.
Читаю. Заря за окном разгорается.
Прочел. Юсупов обращается к Вахабову:
— Ну, что скажешь?
— Якши, якши, — покачивает одобрительно головой Вахабов, — диалог, идея, поэт и султан: Алишер нес светильник перед слепым. Красиво. Якши, якши.
Юсупов резко поворачивается ко мне, бросает на стол руку-бифштекс:
— А по-моему, не боевое, не социальное произведение.
Ярматов в отдалении тихо вскрикивает. Я прошу Юсупова более подробно объяснить свой вывод. Он это охотно делает, мрачно поглядывая на меня. Довольно скоро понимаю: Юсупов не прав, ошибается. Спрашиваю его:
— Хотите, чтобы придворный поэт и визирь султана Алишер Навои был похож на одного из ваших секретарей обкома?
Ярматов в ужасе от моей дерзости. В глазах секретаря ЦК поблескивают опасные искры.
— Значит, так, — медленно наваливается всей своей тяжестью на стол Юсупов, — вы, товарищ Спешнев, пришли в Центральный Комитет Узбекистана с убеждением, что про Навои и его время все знаете, владеете полной истиной, а Усман Юсупов вообще не понимает истории своего народа?
Ярматов закрыл лицо руками, словно вознося молитву о спасении.
Но тут меня неожиданно поддержал Султанов, и мы, перебивая друг друга, стали доказывать Усману Юсупову свою правоту, разумеется отвергая предположение, что он не понимает истории своего народа. Юсупов сумрачно слушал. И вдруг, бросив на рукопись сценария тяжелую руку, азартно воскликнул:
— Хорошо! Когда будет готова картина?
Ярматов выпрямился над столом, решил высказаться, но Юсупов его не слушал.
— Вот сделаете картину, тогда поспорим! — бросил он.
С трудом смиряя радость, Ярматов и Султанов заговорили о нуждах постановки — кольчугах, пиках, мечах, которые надо просить у группы «Ивана Грозного», о шелках, фанере, строительном лесе.
Я молчал. Юсупов наблюдал за мной, прищурив стереоскопический глаз. Потом спросил:
— Сколько вам лет, товарищ Спешнев?
— Тридцать три, — ответил я. — Даже больше.
— Возраст Христа, — сказал Юсупов. — Уж немолодой человек, а совсем не наблюдательный.
Я был озадачен.
— Не заметили, дорогой товарищ, когда читали, что Юсупов плакал. Вы написали прекрасное, глубоко поэтическое произведение. — И снова бросив на стол тяжелую руку: — Но не боевое! Будем спорить, когда сделаете картину!
Карина была сделана, получила различные премии. Ее показали ассамблее ООН в Нью-Йорке, а с артиста Хамраева, исполнителя роли Алишера, как мне рассказал Ярматов, слепили статую и, кажется, поставили в центре Ташкента.
Сожалею об одном: спор с Юсуповым так мы и не продолжили. Больше я его никогда не видел. Когда Усман Юсупов умер, я вспомнил его давние слова: «Чалма — это будущий саван мусульманина, в нем двадцать метров ткани». Вспомнил об этом потому, что деятельная душа Юсупова стремилась ускорить бег дней.