ПО СЛЕДАМ ПРЖЕВАЛЬСКОГО
Я вошел в вагон метро, снял шляпу, и девочка лет пятнадцати, увидев мои седые волосы, уступила мне место: «Садитесь, дедушка». Я сел, и тоска сжала мне сердце. Вскоре поезд остановился, вошли новые пассажиры. Я надвинул на лоб шляпу и стал читать газету. Какая-то усталая женщина сказал мне: «Молодой человек, уступили бы место в самом деле!» Я смущенно поднялся, гремели колеса, а время моей жизни уносилось — я мчался назад.
Выйдя из метро, встретил Шагжина и сразу не узнал его. Маленькие раскосые добрые глаза глядели из глубин его лица, опушенного сединой, как у зверька на снегу, — из глубин прошлого. Шагжин шепнул мне: «Белый верблюжонок». Я ваш переводчик Иринчинов из «Пржевальского»… И сразу я все вспомнил. «Белый верблюжонок»… Пронзительная, тихая степная песня. Шагжин пел ее всякий раз, когда мы встречались. Теперь Шагжин певец и драматург, народный артист Бурятии, но живет в Москве.
Тогда ему не было и тридцати, наверное.
Вспомнили семнадцать киноэкспедиций Сергея Юткевича по следам Пржевальского, нашего консультанта, доктора географических наук Э. М. Мурзаева, монгольских, корейских и китайских актеров, китайских детей в пустыне, замечательно снятые Сергеем Иосифовичем сцены в китайском театре. Я рассказал Шагжину, что довольно часто вижу Юткевича, и мы расстались.
Я мчался назад. Отодвигались, исчезали вещи и лица последних лет жизни. Возвращались умершие друзья. И в рабочей комнате Юткевича, которая так его выражает, память стирала картины, книги, фотографии, предметы, расставленные и развешанные им по стенам в более позднее время.
Снова висит какая-то картина на узком длинном пожелтевшем листе — рисунок пером, иероглифы. А рядом наброски Матисса и Пикассо, на которых изображен хозяин. Пикассо ближе к истине: молодой Юткевич с тонким узким носом и немного срезанным подбородком держит перед губами в прямых пальцах папиросу — жест, поза, чрезвычайно характерные для Сергея Иосифовича. Очень умного и осведомленного молодого человека изобразил Пикассо: режиссера, теоретика, историка кино, художника и неутомимого читателя, вместившего в свою память тысячи фактов, имен, названий, художественных событий, своих и чужих исканий.
Как и прежде, поскрипывает лишь мягкое зеленое кресло-качалка, укачивая нашу боль и воспоминания.
В этом кресле мы все сидели поочередно: сам Сергей Иосифович, старый фельетонист и драматург, мой крестный отец по метрике и соавтор по «Пржевальскому» Владимир Захарович Швейцер — Нижерадзе (революционный псевдоним), он же Пессимист (литературный псевдоним), и я, и сотни разнообразных писателей и друзей Юткевича — от Максима Штрауха и Козинцева до Луи Арагона и Эльзы Триоле.
Владимир Захарович, умница, добрый остроумец, проживший пеструю жизнь, гимназистом в четырнадцать лет сидел уже в царской тюрьме за пропаганду марксизма, а годам к двадцати покончил с революционной деятельностью, впал в снобизм и заведовал у Балиева в театральном кабаре «Летучая мышь», возникшем из капустников Художественного театра, литературной частью. Ставил здесь свои символические интеллектуальные миниатюры.
После революции Балиев сбежал за границу, захватив с собой старый чемоданчик со всем репертуаром — символические миниатюры канули в Лету. В двадцатые годы фельетонист Владимир Пессимист работает в бакинской печати, организует Государственный сатир-агит театр, который становится затем театром драмы. В двадцать шестом году Пессимист руководит уже двумя Рабочими драматическими театрами — в Баку и Тифлисе. В тридцатые годы переезжает в Москву, возглавляет художественный отдел киностудии «Межрабпомфильм», пишет сценарии картин «Марионетки», «Настенька Устинова», «Праздник святого Иоргена», «Бесприданница».
Над режиссерским сценарием «Пржевальский» работаем легко, с удовольствием. Это теннис, обмен мячами. Юткевич идеальный партнер для такой игры. Он умеет не только деликатно отвергать предложения, но и мгновенно их развивать.
Чехов говорил:
«Таких людей, как Пржевальский, я любил бесконечно». И далее: «Если положительные типы, создаваемые литературой, составляют ценный воспитательный материал, то те же самые типы, даваемые самой жизнью, стоят вне всякой цены… сто́ят десятка учебных заведений и сотни книг».
Пржевальский вошел в географическую науку стремительно и сам определил свою главную цель так:
«Вся восточная нагорная Азия, от гор Сибирских на севере до Гималайских на юге и от Памира до собственно Китая, до сих пор так же мало известна, как Центральная Африка или внутренности острова Новой Голландии. Между тем эта «терра инкогнита», по величине превосходящая всю Восточную Европу, представляет высокий и всесторонний научный интерес».