— Алексей Владимирович, мы попробуем сегодня с Максимом Максимовичем Штраухом размять его сцены, и мне б хотелось, чтобы вы нам их прочли, и маленькие эпизоды, которые их окружают, — чтобы войти в атмосферу, послушать как прозвучит диалог в авторской интерпретации. Вы не возражаете?
Я подчиняюсь. Штраух, Гердрих, Аржанов и Кириллов садятся поближе к режиссерскому столику, и Николай Павлович кротко повторяет:
— Пожалуйста, Алексей Владимирович.
Я раскрываю рукопись и начинаю не слишком уверенно:
«Б а к. Когда я прочел, что этот французский летчик — Жак Ру — нашел в себе силы, чтобы сказать: к черту!.. В стратегической авиации, если человек начинает думать, это сразу все замечают. Меня вызвали к генералу. Генерал умный человек. «Очень жаль, Бак, — сказал он мне, — но я не могу вам позволить уйти из авиации Соединенных Штатов, вы слишком много знаете». Ты понимаешь, что это значит? Теперь я конченый человек. Понятно тебе это?
Л е й н. С тобой действительно творится что-то неладное, Бак.
Свет гаснет и зажигается в левой части триптиха. Николь и скульптор Сэм Коллинз в подводных очках и с резиновыми ластами отдыхают возле лодки.
С э м. Да, я учусь уплывать… от себя. Когда вы немного потренируетесь и мы начнем спускаться по подводным скалам, вы увидите сами, как они красивы… Верхние десять саженей, пронизанные солнечным светом, населены веселыми рыбами… Затем сумрачный мир, в котором становится тяжелой голова. Снизу смотришь и видишь лето. А между тем кругом уже зима. Холодный слой. В глухой темноте забываешь о солнце…
Н и к о л ь. Но как забыть о том, что на земле?
С э м. Ниже, ниже… Появляются голубые деревца с белыми цветами. Среди кораллов торчат полосатые усики омаров. Еще ниже — песчаная равнина. Здесь граница жизни. За ней ничто не растет и никто не движется. Мозг гаснет, и лишь в самой глубине сознания трепещет инстинкт самосохранения: надо вернуться на поверхность. Скорей! Всплываешь и видишь…
Н и к о л ь. Утреннюю газету, которая требует, чтобы убили Жака… Солнце… а я замерзла.
С э м (протягивает куртку). Наденьте.
Н и к о л ь. Да, надо прикрыть кости.
С э м. Кости сейчас модны. Кости сейчас носят.
Н и к о л ь. Зачем… я с вами?
С э м. Гонишься не за тем, что приятно… а за тем, что избавляет от страданий… хоть чуточку… Как-нибудь я вам покажу рыбу-трубу. Она всегда стремится пристроиться к чужаку — сбоку или сзади — и хочет не отставать, словно моля о дружбе и чуткости. Увы, ее порыв никогда не встречает взаимности. Даже под водой все заняты только своим делом.
Н и к о л ь. Бедный Сэм!
С э м. Бедная рыба-труба!
Н и к о л ь. Да, в этом мире ничто не имеет значения… кроме необходимости плыть с кем-то рядом… Жак уже мертв?..
Свет гаснет и зажигается в правой стороне триптиха. Бак и Лейн.
Б а к. Я летал уже с водородной начинкой, и ты знаешь, что меня вернули в последний момент… Я выболтал тебе это, и теперь нам обоим крышка.
Л е й н. Ты рехнулся, Бак.
Б а к. Убить себя трудно. Убить друг друга легче. Бери пистолет.
Л е й н. Бак!..
Б а к. И не вздумай промахнуться.
Л е й н. Ты шутишь, Бак, да? Ты шутишь!
Б а к. Ты предал! Друзей, свою партию. Одному тебе не устоять. Я хорошо подумал за нас обоих. Бери пистолет. Это лучшее, что мы можем сделать. Нам обоим надо от себя избавиться. Если ты не выстрелишь, я выстрелю первым.
Л е й н. У меня не хватит сил… Не могу!
Б а к. Ты же был на войне, черт возьми. Закури сигарету. Вот так, старина. И выстрели, когда я скажу: «В путь!»
Л е й н. Волк не ест волка… Где это я прочел?.. Он ест кроликов, и кролики не едят друг друга, они щиплют капусту, и капуста не мешает расти капусте…
Б а к. Но капуста убивает капусту, когда ей некуда расти… (Бросает сигарету.) Хорошо, что мы покурили перед дорогой. В путь!