— Значит, надувать режиссеров и не доделывать начатую работу вы пристрастились с детства?
Что мастер хочет этим сказать? Охлопков растягивает рот в миротворческой улыбке.
— Фильмы ваши видел. А пьесу только одну — «Опасный перекресток» у Завадского. Говоря откровенно, восхищен не был. — И он медленно опрокидывает вторую рюмку.
— Были лучше, — говорю я. — «Мадлен Годар», например, — тоже Юрий Александрович Завадский ставил. Мадлен играла Марецкая. Ее партнерами были Плятт и Мордвинов. Помню, Ирина Вульф, сорежиссер Завадского, меня удивила. «Плохи дела с вашей пьесой, — говорит. — Юрий Александрович ею увлечен. А это дурной признак. Непременно будут какие-нибудь неприятности».
— И были?
— Были.
— Живо себе представляю, — закусывает долькой лимона Охлопков. — Сидит породистый Юрий Александрович и, ненавидя вас, рисует ажурные буквочки, завитушки и короны, а перед ним на столе двести разнообразнейших карандашей всех видов и форматов. …Пришлось пьесу переделывать?
— Ни строчки.
Мастер явно разочарован.
— А неприятности?
— У меня сохранился рисуночек Юрия Александровича: узоры, а между ними повторяющиеся, каллиграфически, изящно выведенные два слова — «Хлопоты» и «Успех». Последнее со знаком вопроса.
— О чем пьеса-то была?
— О героях Сопротивления. И американцах, пытающихся после войны подчинить себе Францию.
Охлопков чокается с Валентиной Петровной.
— Не верю вашему Алеше, что пьеску ни разу не исправлял.
— Да, честное слово. — Я уже понимаю, куда клонит мастер. — Даже первую мою вещь для театра играли так, как она была написана.
— Ложь! — восклицает мастер. — Не верю! В каком театре?
Отвечаю не сразу и намеренно не торопясь:
— Звонит как-то мне драматург Мдивани и говорит: «Приехал директор Ленинградского Большого драматического Родин. Остановился в гостинице «Москва». Забрось ему пьесу на всякий случай». Забросил. И забыл. Болею ангиной. Рисую в постели цветными карандашами персонажи своей комедии. Приходит письмо. Не могу понять, от кого. Наконец разобрал: от Бабочкина Бориса Андреевича, он же Чапай, а в ту пору главный режиссер БДТ. Удивляюсь: я с ним не знаком. Бабочкин пишет, что получил пьесу и сам прочел труппе. Пьеса понравилась и уже репетируется. Декорации делает Босулаев, замечательный художник. Ставит молодой режиссер Галафре под руководством самого Бориса Андреевича. Он же, Бабочкин, будет играть главную роль. Я ошеломлен.
— Дальше! — кидает Охлопков.
И тут уж я совсем огорчаю его:
— Приехал я в Ленинград на прогон. В постановке не все мне понравилось, в частности одна деталь — время от времени через сцену пролетало какое-то чучело на шпагате. «Что это такое?» — спрашиваю. «Чайка», — отвечает Борис Андреевич. «А зачем это?» — «Ремарка автора: пролетает чайка». — «Ну, это я написал так, для настроения… А тут какая-то тряпка порхает». — «Отменяется чайка! — кричит помощникам Бабочкин. — Мы автора уважаем». Через месяц приехали мы с Валентиной Петровной на премьеру. Город затемнен — финская война. Спешат в сторону Фонтанки прохожие среди снежной белизны. На улице Росси сугробы. Жена на последнем месяце беременности. Я тревожусь. Она возбуждена ожиданием премьеры. Из вьюжной безлюдности набережной входим в жаркое оживление гардеробов и фойе Большого драматического. Многоярусный серебристо-голубой зал полон. Неужели действительно все эти люди пришли смотреть мой первый опыт, мою комедию «Подарок Нептуна»?! Начинается спектакль. Зрители смеются. Это уж меня совсем удивляет. Я уверен, что написал комедию историческую, серьезную. Двадцатый год. Из порта Петровска бегут на корабле от наступающей Красной Армии армянские спекулянты, английские офицеры, нефтепромышленники, судовладелица. Десять дней их мотает Каспий, и они не знают, куда плыть: в Астрахани Киров, Красноводск блокирован, положение в Баку неизвестно. И однажды ночью после краткой перестрелки они вытаскивают из моря молодого человека — и он радист! Спасение! И страшная угроза — в кисете молодого человека обнаружена астраханская газета. А команда ненадежна. Допрашивая радиста, английский майор не сомневается, что его придется выкинуть обратно за борт. Объяснения молодого человека кажутся англичанину слишком запутанными. «В наше время все запутано и сложно, — отвечает молодой человек. — Вспомните, как ваш генерал Денстервиль сказал о первом своем визите в Закавказье: «Английский экспедиционный отряд отплыл из персидского порта (Пехлеви) на пароходе под сербским флагом, названном в честь южноафриканского президента — голландца (Крюгер), для того чтобы бросить якорь в русском городе (Баку) и спасти армян от турецкой оккупации». В этом месте всякий раз раздавались в зале аплодисменты. Я недоумевал, причина мне была неясна.