«Спектакль привлек к себе внимание зрителей, и на то есть серьезные, глубокие причины. Интересна и нова драматургия спектакля. «День остановить нельзя» начинает новое, большое, жизненно важное дело — международный разговор театров о мире, дружбе и будущем человечества».
Помню и резюме Погодина в вечер злосчастного скандала:
— Это не выигранное сражение и не обелиск над могилой художественной ошибки, а храбрая разведка боем на самом трудном направлении. Вот так бы я красиво сказал, — заключил, посмеиваясь, Николай Федорович.
С тех пор прошло немало лет, и мои друзья и старшие сотоварищи по искусству превратились в вывески. Недавно прочел: «Иркутский драматический театр им. Н. П. Охлопкова», а на даче в Переделкине я каждый день хожу по улице Погодина.
Нельзя остановить день…
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
— Можете не оправдываться, — загудел в трубку Погодин, — ничего другого от вас не ожидал. Забыли, что сегодня я кормлю бесплатно, что у классика день рождения? Черт с вами. Через полчаса заеду за вами и вашей мадам, и мы рванем в Переделкино. Но, — сделал он многозначительную паузу, и я живо представил, как Николай Федорович, замотав головой, морщится от смеха, — по дороге мы захватим одну фитюльку из Парижа.
Поспешно одеваясь и торопя жену, я соображал, что же это за фитюлька.
В черном «ЗИМе» Погодина мы подъехали к гостинице «Украина», и Николай Федорович исчез. Потом возник уже на ступенях подъезда, обернулся и крикнул:
— За дамой!
Тихо падал снег. Вскоре Николай Федорович вернулся, поддерживая под локоть худенькую, пожилую, весьма скромно одетую женщину с некрашеными седеющими волосами, которая несла в нейлоновой французской авоське туфли.
— Знакомьтесь, — сказал Погодин, когда усадил даму рядом с собой, — Натали Саррот, глава нью-романа, вывезенная родителями из России в 1905 году в ясельном возрасте. Она же фитюлька. Она полюбила меня в Париже.
— Да, да, — закивала «фитюлька» Натали, — я влюблена в этого дерзкого юмориста уже два месяца. Имейте в виду, он покорил всех французских женщин. Это очень опасный человек.
Саррот говорила по-русски правильно, но как-то излишне аккуратно, и голос ее звучал тихо и глуховато, а по-французски необычайно звонко и, если можно так выразиться, стереоскопично.
Пока мы ехали до Переделкина, Николай Федорович пытался представить меня главе нью-романа в самом фантастическом виде, утверждал, что я автор экзотических произведений, коммунист, афиширующий свое «аристократическое» происхождение.
— Знаю, знаю! — воскликнула Саррот. — Вы Спешнев! Потомок петрашевца Николая Спешнева, искусителя Достоевского? Приговоренного к казни за коммунистические идеи? Николай Федорович мне о вас рассказывал. А правда, что ваш прадед дал Достоевскому пятьсот рублей серебром и просил никогда не возвращать?
— А как же! Конечно, правда, — ответил за меня Погодин, сверкнув водянистым косоватым глазом. — По этой причине Алексис и вынужден был податься в сценаристы.
Когда машина подъехала к крыльцу дачи и мы все вышли, Саррот подняла лицо к косо летящему мирозданию снежинок, сняла перчатку, провела маленькой ладонью по перилам и сказала:
— Дерево! Деревянные перильца. И снег. Как у Чехова. Боже, до чего замечательно!..
Мы вошли в дачу, стали отряхиваться.
— У нас ведь все из камня, — продолжала Саррот. — И знаете, завелась ужасная мода. Все покупают крестьянские дома без дымоходов. И мы с мужем купили. Арагоны — те поселились в мельнице. Очень все это неудобно и глупо. — Она сняла полусапожки и стала надевать вечерние туфли на высоких каблуках.
Вышла жена Погодина Анна Никандровна, поцеловала Натали, стала знакомить с взрослыми детьми — Олегом, драматургом, и Таней, физиком. С рыжеватым, неизменно оживленным Львом Шейниным Саррот была уже знакома. Его тоже полюбили французские дамы, но все же не с такой силой, как «невозможного» Николая Федоровича.
Войдя в столовую, по стенам которой были развешаны картины русских художников, впоследствии в большинстве своем оказавшиеся подделками (дерзкий юморист, увы, был доверчив), Натали Саррот застыла в изумлении перед обильным, сдобным, традиционно погодинским ландшафтом накрытого стола.