Картина успешно закончена. Кто-то рассказывает о новой ленте Горькому, а к нему приехал в гости Ромен Роллан, и Алексей Максимович предлагает французскому писателю посмотреть «Пышку». Смотрят дома, в особняке Горького около Никитских ворот. Ромен Роллан приходит в восторг: «Прекрасная лента. И как верно понят автор и передана атмосфера! А эти свиньи в зале гостиницы! Какая прелесть! Какая правда!»
— Так я стал режиссером, — растягивает в суховатой улыбке свой маленький рот Михаил Ильич, — на волне, так сказать, интернациональных чувств… и счастливых случайностей.
…Его ждали. Небольшой зал в Союзе писателей на улице Воровского был битком набит литературным, театральным и кинематографическим народом. Он вошел с рукописью под мышкой, воинственно закинув набрякший подбородок, и оглядел публику молодыми серо-синими глазами. Казалось, и на этот раз с ним вместе явились не восторженные девицы, его поклонницы, а удивительные метафоры. Он знаменит. Он написал «Зависть», вахтанговцы поставили уже его «Заговор чувств», а Мейерхольд — «Список благодеяний». Он сел за столик, раскрыл рукопись, робко и криво улыбнулся, прикрыв рот ладонью, поглядел исподлобья в зал, хмыкнул и негромко произнес:
— Сначала будет не очень, потом лучше. — И начал: — Называется «Строгий юноша», пьеса для кинематографа.
Пьеса, а вернее, литературный сценарий сразу захватил меня своим ритмом, поэзией, наивностью, казавшейся тогда вдохновенной. Были долгие аплодисменты. Потом на Киевской студии сценарий поставил Абрам Роом, и картина легла на полку. Мне кажется, с этого момента стал все более обнажаться разлад Олеши с суровыми требованиями времени.
Во время войны по поручению Министерства кинематографии я приехал на несколько дней в Ашхабад. Пробираясь с чемоданом к своему номеру по неосвещенному коридору гостиницы, заставленному ввиду ремонта большими платяными шкафами, я услышал жаркий шепот:
— Я прошу у вас только пять рублей.
— С кона не даю.
— Я выиграю, я знаю, я отдам.
— Не могу, это против моих правил.
Я подумал, что шепчутся в комнате, из приоткрытой двери которой падает свет. Но в комнате говорили громко по-польски — там шла игра. И вдруг прямо передо мной один из шкафов распахнулся, и из него вышел измученный Олеша, а за ним его приятель в майке — Вениамин. Обернувшись к нему, Юрий Карлович сказал:
— Жмот, ничтожество! Знайте, Вениамин, когда вас закопают в землю, даже не вырастет дерева, а сразу пень, и на нем будет считать свои богатства дама пик!
В последующие вечера все это повторялось. В номере «люкс» стояли раскладушки, и там играли в карты эвакуированные актеры Варшавского театра миниатюр. Они приглашали Олешу и его приятеля, потому что с ними можно было говорить по-польски о несчастьях жизни и острить. Проигравшись, Юрий Карлович всякий раз затаскивал дерзкого, удачливого Вениамина, киевского юмориста, в коридор, и в шкафу, чтобы их не слышали в номере, они шептались, оскорбляя друг друга с подлинным литературным блеском.
Утром я зашел к Олеше… Он писал. Я поздравил его. Юрий Карлович получил в Туркмении премию за лучший рассказ. Мы вышли из гостиницы и двинулись в сторону киностудии. И вдруг, схватившись за ступню, Юрий Карлович вскрикнул, и я увидел, что в подошве его дыра и он без носков.
— Простите, — сказал Олеша, — я наступил на окурок.
Поздно вечером, вернувшись в гостиницу, я увидел Юрия Карловича посреди нижнего пустого помещения, где за конторкой, уронив голову на руки, спал администратор. Олеша бушевал и жестикулировал. Его пытался успокоить высокий седобородый швейцар в нелепой большой фуражке с золотой лентой и в длинной шинели. В креслах вдоль стен сидели в высоких темных тельпеках туркмены и молча смотрели на маленького человека с набрякшим подбородком, человек хватал швейцара за руки и что-то кричал.
— Шли бы вы отдыхать, Юрий Карлович, — уговаривал его швейцар. — Ну чего вам? Ночь уже. Ну чего вы хотите, Юрий Карлович?
Олеша отчаянно и театрально взмахнул рукой и воскликнул:
— Я хочу счастья, привратник!
Он отступил к стене, повалился в пустое кресло и прошептал, окруженный молчаливыми башнями тельпеков:
— Будь моим братом, привратник… В моей судьбе никто не виноват… Я один… Хочу братства между людьми!..
…Ученый хранитель Яснополянского дома и усадьбы, двоюродный внучатный племянник Фета провел нас мимо «ремингтонной», где стояла пишущая машинка, подаренная некогда Толстому фирмой «Ремингтон», и мы вошли в большую залу с обеденным столом и роялем, и внучатный племянник Фета сказал, грассируя: