Мы посмеялись.
— Вы знаете, — продолжал Александр Яковлевич, — еще Толстой упрекал Шоу в несерьезности и шутовстве. А тот отвечал: «Предположим, мир — это только одна из шуток господа бога. Разве поэтому не стоит превратить его из плохой шутки в хорошую?»
Мы опять посмеялись, все более ощущая, что Таирову вовсе не до шуток. Наклонив лицо и упершись руками в стол, он произнес негромко и твердо:
— Все понимаю… Я тоже старался принадлежать сердцем всему миру.
…Признаюсь, единственную свою детективную пьесу, написанную, кстати сказать, в соавторстве, я не переоценивал. Однако стыдливо связывал с ней некоторые практические надежды, которые, к моему удивлению, полностью оправдались.
«Опасный перекресток» поставили Московский театр имени Моссовета, почти все профессиональные театры страны, два театра в Берлине. Не устояла от соблазна и академическая «Александринка». Меня пригласили в Ленинград прочесть пьесу. На вокзале я был встречен администраторами с почестями, достойными магараджи, и водворен в трехкомнатные апартаменты «Астории» с белой мебелью. Это был «люкс» для иностранцев: на антикварных вазах и статуэтках висели ярлычки с ценой — их можно было купить. Администраторы вручили мне конверт и даже не попросили немедленно расписаться в получении денег. Я понял, что бывший императорский, а ныне Академический театр имени Пушкина сохраняет утраченный обычай считать автора уважаемым лицом.
Днем я был доставлен в театр и познакомился с главным режиссером — Леонидом Сергеевичем Вивьеном. Он встретил меня среди золотистых занавесей и таких же кресел, попыхивая хорошо обкуренной трубкой «донгхилл», и сказал, что прежде всего хочет мне показать театр. «Театр прекрасен, когда пуст и в нем живут одни надежды». Я смутился, вспомнив о своих корыстных ожиданиях, связанных с «Опасным перекрестком». Словно почувствовав это, Леонид Сергеевич произнес:
— А я читал в «Крокодиле» эпиграмму Алексея Суркова, посвященную «Опасному перекрестку» и «Особняку в переулке» братьев Тур. Сейчас, сейчас, вспомню…
Я покраснел.
— Обиделись на Суркова? — спросил Вивьен.
— Нет.
— А на меня?
— Не очень. Однако недоумеваю…
— Почему «Александринка» заинтересовалась «Перекрестком»? А вот не скажу… пока.
Мы вошли в полутемный многоярусный зал. Кресла партера были накрыты серой тканью, но балконы тускло светились золотом. Вивьен не поленился подняться со мной на галерку. Сцену и нескольких актеров посреди нее, освещенных дежурным светом, я увидел отсюда словно в перевернутом бинокле — они были далеко-далеко внизу, но я слышал их шепот и дыхание. На сцене шла репетиция.
— Какова акустика! — окутался синим дымом Вивьен. — Умели строить! — Он курил дорогой табак и вид имел благодушный и барственный. — А наружные стены? Обратили внимание? Толщина почти полтора метра. Во время блокады в наш театр угодил большой снаряд, но застрял и не разорвался, вернее, ничего не сокрушил.