Вивьен говорил насмешливо, спокойно, а ведь был человеком решительным.
Кто-то рассказывал мне: в незапамятные времена, в восемнадцатом году, Леонид Сергеевич по недоразумению был приговорен к расстрелу, но счастливо избежал печальной участи, на ходу поезда выпрыгнув из арестантского вагона.
Вечером в золотистых креслах и на диване расположились старые, прославленные актеры — заседал худсовет. Вивьен сидел в углу, возле овального столика, накрытого туго накрахмаленной розовой скатертью, со стаканами в начищенных подстаканниках и розетками для варенья. Я читал детективную пьесу. После первого акта, сладко зевнув, поднялась народная артистка Тиме и вышла. Я насторожился. После конца второго действия многие в креслах уже дремали. Впав в отчаяние, я с трудом дочитал сочинение. Старики радостно очнулись и стали молча выходить один за другим в фойе. Леонид Сергеевич объявил перерыв и закурил трубку. Официантка в наколке внесла пузатый электрический самовар, поставила его на столик и стала заваривать чай. Вивьен смотрел на меня насмешливо. Я сказал:
— По-моему, вы зря на меня, как говорится, потратились, Леонид Сергеевич.
— Почему вы так решили? — приподнял Вивьен брови.
— Пьеса провалилась, — произнес я надорванным голосом. — Они спали.
— Да что вы! — махнул рукой Вивьен. — Они так оживленно слушали! Им очень понравилось.
Самое поразительное — Вивьен сказал правду.
«Старики» вернулись, им подали чай с вареньем. Они улыбались. Первым говорил режиссер Александр Александрович Музиль. Он был моложе остальных, но старые актеры его одобрительно слушали, звенели маленькими ложечками в стаканах. Потом один за другим принялись хвалить пьесу:
— Так интересно! Такая увлекательная история! А мы и не знали, что американские шпионы купили секретную картотеку немцев. А наши-то, наши разведчики какие молодцы! Очень хорошая вещь, скорей надо ставить.
Леонид Сергеевич смотрел на меня с иронией. Позже, когда все разошлись, сказал мне, подмигнув:
— Вот какая у нас акустика! Теперь поняли, почему заинтересовалась «Александринка» вашей пьесой? Старики почувствовали себя на «перекрестке» современной мировой борьбы. И зритель по этой причине идет на вашу пьесу. Кстати, могу вам открыть тайну: мы ее уже ставим, декорации делает художник Натан Альтман. Приезжайте через два месяца на премьеру.
На премьеру я приехать не смог. Мне позвонил из Ленинграда Вивьен и сказал:
— Вы первый автор за всю историю нашего театра, который не приехал на первое представление своей пьесы. С отвращением сообщаю вам, что премьера прошла успешно. Акустика, акустика!
…Мы сидели за полосатым, желто-красным столиком уличного кафе в Карловых Варах. Над нашими головами трещали на ветру флаги стран — участниц международного кинофестиваля. Мой собеседник, датчанин, говорил неплохо по-русски — его бабушка, как я только что узнал, родилась в Петрограде. Он был художник, подрабатывающий временами в кино, и тоже приехал на фестиваль. Он здесь тосковал, но его усталая душа обитала в цветущем, сытом теле. Датчанин был похож на мистика и символиста Метерлинка, автора «Слепых» и «Синей птицы», который, как известно, отличался веселым нравом, носил холеные большие усы и занимался боксом.
За соседним столиком завтракали фотокорреспонденты и кинохроникеры.
— Скажу вам откровенно, — смежил припухшие веки художник, — всякий раз я испытываю ужас перед белым, пустым прямоугольником холста.
— Знаю, что вас мучает, — сказал я. — Живопись родилась в пещере, утвердилась в церкви и… умерла в салоне. Да?
Перед лицом моего собеседника мелькнул объектив портативной кинокамеры.
— Вот убийца! — воскликнул художник.
Хроникер, снимавший его, отшатнулся.
— Недавно я был в Исландии, — продолжал художник, — в городе с игрушечными разноцветными домиками — Рейкьявике. Меня пригласил в гости один местный писатель. Хороший писатель, вполне реалист. А дом у него весь завешан абстрактной живописью. Я его спрашиваю: «Неужели вам никогда не хотелось повесить портрет женщины, пейзаж, корову, собаку?» — «Не хотелось, — отвечает он. — Видеть постоянно на полотне одно и то же лицо или дерево?! С тем же самым выражением и освещением? Нет. Абстракцию я каждый день воспринимаю по-разному. И у меня с ней всегда новый диалог». И тут я понял окончательно, что живопись умерла. — Некоторое время художник молча прихлебывал кофе. Затем сказал: — Не думайте, что я против исканий. Но ведь абстрактный экспрессионизм — это… это все позади… Ну, он обогатил бытовой орнамент, дизайнеров, но… если с картиной разговаривает лишь один человек, а кино и телевидение смотрят десятки миллионов… кому я нужен?