— Насколько я понимаю, теперь вы нужны кино, — сказал я. — Через пятнадцать минут начнется фильм… с вашими декорациями.
Мы расплатились с официантом и пошли к отелю «Москва», где показывали конкурсные картины.
— Да, да, — накинул на плечи свитер художник, — утвердилась в церкви и умерла в салоне.
Через год, на выставке восьмидесятилетнего Мартироса Сарьяна в Третьяковке, я неожиданно увидел в толпе моего карловарского собеседника. Он сбрил усы и потерял сходство с Морисом Метерлинком. Художник тоже не сразу узнал меня, и мы оба, вероятно, недоумевали, должны ли раскланяться. На некоторое время я потерял датчанина из виду и молча, один смотрел на полотна Сарьяна. Передо мною синели небеса Армении, желтые кварталы ее городов, охра осенних холмов, розовое цветение весны и лица, лица, лица, бесчисленные лица, в которых жило это цветение. Почти немыслимо определить словами палитру, краски Сарьяна.
— Это свет солнца на холсте, — сказал позади меня художник, мой карловарский собеседник. — Здравствуйте. Если я не ошибаюсь…
— Не ошибаетесь. — Мы пожали друг другу руки.
— Прошу вас, посмотрите на эти полотна, — сказал художник, — я записал названия… «Армения», «Ереванские цветы», «Плоды каменистых склонов горы Арагац»… Вот они! Я слышал, картины выставлены на премию… имени Ленина?.. А теперь взгляните сюда… Портрет… В руке человека книга, а позади… нет, не позади, а всюду оранжевые поля, сине-серые горы… Человек, труд и природа… — Художник взял меня под руку и возбужденно прошептал: — А сколько людей на выставке!
Я скептически заметил:
— Простите, но живопись умерла. Это мы с вами твердо решили в Карловых Варах. Кино ее убило.
— Но Сарьян жив! Жив! Да, да, вы вправе иронизировать. Я, например, не понимаю, в чем тайна.
— Может быть, все зависит от целей культуры? — спросил я.
Он остановился в толпе. Его толкали. Было душно. Он вытер лицо платком.
И я решил его доконать:
— Если художник — в широком смысле слова — не новатор, ему не быть классиком. Классик — бывший новатор. Но совсем не только и не обязательно в области формы. Пушкин и Маяковский не шли по следам сложившейся до них классической традиции. Да и Толстой тоже. Если художник не национален, не выражает опыт своего народа, и прежде всего духовный опыт, он никогда, я думаю, не будет принадлежать миру.
И тут я заметил, что датчанин меня не слушает.
Он повторял:
— Солнце на холсте!.. Солнце…
…Высокая элегантная дама с низким голосом и решительными манерами выступает в сенате Соединенных Штатов. Она обвиняет американских законодателей в том, что они не любят искусство и своих детей, и требует, чтобы сенаторы раскошелились и отпустили средства на окончание постройки детского театра в городе Олбани, штат Нью-Йорк. Разумеется, речь дамы украшена шутками, и все же почему сенаторы покорно выслушивают ее и, миролюбиво посмеиваясь, соглашаются с гостьей из Москвы? Да, да, соглашаются, что необходимо изыскать средства и достроить театр для американской детворы. Не думаю, что их подвигает на это забота о художественном воспитании собственных наследников, скорее власть легенды. Они же понимают, что перед ними выступает женщина почти легендарная. Сенаторы предлагают ей турне с лекциями по Соединенным Штатам, обещают много долларов. Дама-легенда отказывается, мило острит: «Знаете, дома много забот, я воздержусь. И потом… доллар все время колеблется, а рубль устойчив». Сенаторы понимают шутки, даже не лишенные яда, и аплодируют дерзкой даме.
Кто же она?
О себе она написала так:
«Жизнь моя началась еще при царе. «Боже, царя храни» пела в хоре музыкальной школы, когда мне было шесть лет. В шестнадцать руководила Детским театром Московского Совета».
Свое имя «Наташа» она вытянула, так сказать, в семейной лотерее. Были варианты — Ирина и Тамара. Родители подсунули ей три бумажки.
Свое имя Наталия Сац вытянула в бумажке, свою жизнь сделала сама. Правда, отец и мать подарили ей замечательные впечатления детства. В доме родителей маленькая Наташа узнала Константина Сергеевича Станиславского, Сергея Рахманинова, Качалова, революционера Николая Баумана, скрывавшегося в доме Сацев.