Все сцеплено, все сцеплено. С Карменом мы дружили в юности, он был старше меня всего на несколько лет, а в Испании его жизнь пересеклась с Хемингуэем и голландцем Иорисом Ивенсом, о фильме которого «Песнь о героях», поставленном у нас в «Межрабпомфильме», я писал статью, когда мне было лет девятнадцать. В «Межрабпомфильме» работала высокая зеленоглазая жена маленького остроумного Михаила Кольцова, описанного Хемингуэем в романе «По ком звонит колокол» в лице энергичного Каркина. Я видел Кольцова мальчишкой в Доме Герцена, где теперь помещается Литинститут. Хемингуэй где-то упоминает Андре Мальро, говоря о честолюбии художника и чуждости для него идеи власти. Мальро стал деголлевцем, министром, а я его тоже видел в юности, кажется, в кафе «Метрополь». Он завтракал с двумя советскими писателями, и меня с ним познакомили. У него был профиль красивой хищной птицы. Рассказывали, что он женился на богатой женщине, купил на ее деньги несколько боевых истребителей и сам участвовал в переброске их в республиканскую Испанию.
Истекающая кровью Испания стала жизнью и болью моих товарищей. И Хемингуэя. Но не Мальро.
Автор этого знаменитого стихотворения, написанного задолго до испанских событий, светлого и щемящего, одухотворенного нежной силой интернационального чувства, в заметках о своей жизни пишет, как ему, молодому харьковскому поэту, позвонил Маяковский и, похвалив стихотворение «Пирушка», пригласил на вечер в Политехнический и там наизусть сам прочел публике «Гренаду». В этих же заметках Михаил Светлов вспоминает, что во время войны корреспондент из него получился неважный, ему дали звание, но строевой выправки он так и не приобрел. Однако на Белорусском фронте совершенно непонятным образом взял в плен четырех немцев. Он мне рассказывал об этом в Коктебеле.
Мы сидим на камне над бухтой и смотрим на ее зеленую воду, налитую в глиняную сухую чашу выжженных холмов.
— Палестинские краски, — говорит Светлов, затем, обозрев дальний пляж, на котором раскинулись писательские жены, вздыхает: — У меня есть стихотворение «Смерть». Не очень веселое. Кончается так:
Он оборачивается. С холма царственной поступью спускается к нам его рослая, торжественно-молодая грузинская жена. Ее лицо кавказской иконы окружает солнечный нимб. Показывая на жену, Светлов произносит, вскинув брови, и словно в недоумении пожимает плечами:
— И зачем мне этот дворец?
Осень. Михаил Аркадьевич, опустив голову, с покрасневшим обострившимся носом, на кончике которого висит дождевая капля, остановился на углу бывшей Страстной площади. С жестяным звоном кружатся листья вокруг памятника Пушкину.
— Миша! — окликает Светлова знакомый, процветающий драматург-юморист, сытый, хорошо одетый. Он подходит к поэту и говорит: — Я сегодня очень счастливый, Миша. — И показывает золотые часы на руке. — Вот купил. «Лонжин». Настоящий. Швейцария. Пятьсот рублей отдал.
А у Светлова худо с деньгами и со здоровьем, но он беззлобно, с веселым вдохновением тихо восклицает:
— Старик, давай пропьем секундную стрелку!
Добрый, нежный, неожиданный и незабвенный Михаил Аркадьевич!..
Часть четвертая
ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ
ПАРОЛЬ
В дождливых сумерках карета подъехала к фольварку.
— Тугановичи, — обернулся возница.
Из кареты вышел юноша в узкой черной одежде и сказал:
— Обожди меня.
Он взбежал по ступенькам крыльца и вошел в настороженную тишину комнат. Его встретил перепуганный слуга.
— Пани дома?
— Как доложить?
— Скажи — Мицкевич.
Слуга провел позднего гостя в библиотеку, торопливо зажигает свечи.