Дочь миллионера принесла нам отбивные, и тут появилась переводчица. Мы поднялись.
— Эоль, — назвала она себя. — Так меня зовут. — Она заметила, что я ее рассматриваю с удивлением. И покраснела.
В огромном рыжем мужском пальто, похожем на непроспавшегося ломовика, в кокетливой тирольской шляпке с перышком и в короткой клетчатой юбке-штанах, обладательница мифологического имени напоминала чучело. Под ее пальто виднелась мужская рубашка, вместо запонок рукава были скреплены зелеными бусинками.
Девушка вынула блокнот и карандаш и приготовилась записывать. Мы предложили ей с нами пообедать. Я был уверен, что она голодна. Но Эоль отказалась.
Директор быстро договорился с ней об условиях работы, а я коротко изложил, какие книги надо заказать для меня в библиотеке, и с кем созвониться. Прежде всего я попросил связаться с Бой-Желенским. Эоль все записала. Я ей сказал, что живу в гостинице «Жорж» и буду ждать ее внизу завтра в десять утра. Разумеется, я был уверен, что она опоздает. Однако ровно в десять обнаружил ее в холле, возле конторки администратора. Она мне приветливо улыбнулась, вынула блокнот и сообщила, что Бой-Желенский ждет меня к часу у себя дома, а сейчас мы можем отправиться в библиотеку — книги заказаны.
Мы вышли на улицу, миновали здание оперы и памятник Мицкевичу и направились к библиотеке Ассолинских. Я опять подумал, что Эоль голодна, и предложил зайти в цукерню.
В маленькой цукерне было тепло. Я заказал кофе и пирожки с картофелем. Эоль сняла свое фантастическое пальто и, сладко потянувшись, прижалась спиной к кафельной печке.
— Дома у меня очень холодно, — сказала она с приятным, мягким акцентом. — Вы не осудите, если я у вас попрошу папироску?
Я протянул ей пачку московского «Казбека» и дал прикурить.
— А я вас представляла совсем другим, — сказала Эоль. — Старше. И строже. Странно…
— Что именно?
— Нет, ничего.
Я налил ей и себе кофе из коричневого кофейника, спросил:
— Вы всегда жили во Львове?
— В Варшаве. — Эоль внимательно усмотрела на меня. — А вы русский?
Я кивнул.
— Тоже странно.
— Почему?
— Не важно… Это я так. — Она затянулась папиросой. — Знаете, когда вошли ваши войска, я решила повеситься…
Я растерялся не зная, что сказать.
— Но почему?
— Я жила одна в пустом, заброшенном доме… Но я не хочу… не могу об этом сейчас, простите…
— Нет, вы должны!..
В глазах ее сверкнули слезы.
— Потом… Не надо!..
Когда мы снова вышли на мороз, она подвязала свое мужское пальто веревкой.
— На этой веревке… хотела повеситься.
В библиотеке она вела себя как опытная читательница. Книги, заказанные для меня, были переложены закладками.
Мы сели у окна, чтобы никому не мешать, и Эоль сказала:
— Сегодня я вам переведу выдержки из «Писем с дороги». Это в этом томе. А второй и третий на абонементе Юлиуша Гардана. Он тоже читает теперь Мицкевича.
— Он здесь?
— Сегодня еще не приходил.
Во второй половине дня мы отправились к Бой-Желенскому. Эоль кинула весело:
— Вы с таким ужасом смотрите на мое пальто и эту веревку.
— На веревку, — сказал я.
— Хотите, чтобы я вам объяснила?
— Если тяжело…
— Я вам доверяю.
И я узнал ее историю. Она окончила университет. Писала о спорте для женских журналов. И немного об искусстве. Прилично зарабатывала. Решила, что может позволить себе летом немного отдохнуть. Отправилась в горы, кажется, в Польские Татры. Поселилась на ферме. У ее хозяев не было радиоприемника, и почтальон поднимался в их одинокий дом редко — два-три раза в году.
Эоль понадобилось отправить письмо. Она спустилась в долину, и ее беспечный мир рухнул. Она увидела беженцев из Варшавы, обозы с изувеченными людьми, узнала, что уже две недели идет война и растерзанная Польша истекает кровью, а ее родители и все близкие погибли.
Эоль осталась одна на всем свете.
Она не возвратилась на ферму, бросила все — рукописи, платья. Все. На попутных машинах с трудом добралась до Львова. Встретила здесь знакомых варшавян, и они подтвердили, что родители девушки умерли под развалинами. Начались холода. Кто-то подарил Эоль мужское пальто. Она поселилась в пустующем особняке на окраине города и решила умереть.