— Я дам списочек книг, которые следует вам просмотреть, — сказал Бой-Желенский.
— И о Сабаньской и ее отношениях с Мицкевичем и Пушкиным, пожалуйста.
— Знаете, вам полезно встретиться со Станиславом Василевским. Он написал, кажется, повесть о Сабаньской, располагает материалом. Я с ним дружбы не веду, но все же можете сказать ему, что я вас послал. — Он повернулся к Эоль: — У него нет телефона, завтра я раздобуду адрес.
Пан Тадеуш дал мне еще ряд советов и, прощаясь, рекомендовал поскорей встретиться с Василевским.
На следующий день мы отправились на его поиски. На перекрестке Эоль посмотрела на синюю эмалированную табличку с названием улицы.
— Нам направо… Я вам очень благодарна.
— За что?
— Пусть временно, но у меня есть работа. И вы… вы не обидитесь?
— Постараюсь.
— Вы первый русский, с которым я свободно говорю обо всем. Мне кажется, я вас понимаю… — Девушка, смутилась, и скулы ее стали пунцовыми. — Вернее… я вас изучаю, и вы меня революционизируете… Вы не обиделись? — Она остановилась. — Кажется, вот этот дом.
Мы поднялись по грязной, полутемной лестнице и вошли в какую-то квартиру — дверь была отворена. Миновали коридор и длинную комнату с цветными витражными стеклами в стрельчатом окне. Мебели в комнате почти не было — только высокое овальное зеркало, а в углу груда тряпья, поношенные костюмы и шляпы и несколько бутылей с зеленоватым «шипром» (этот проклятый «шипр» просто меня преследовал). Из лилово-розового сумрака кто-то глядел нам вслед. Я обернулся. Мужчина в широком пальто и конфедератке торопливо засовывал в портфель мятые деньги. На голом матраце лежала женщина в трико и распахнутой норковой шубке и молча курила. Перед зеркалом примерял элегантный фисташковый пиджак старик с крашеными усами. Пройдя через кухню с разбитыми окнами, в которые летел снег, мы очутились опять на какой-то лестнице — из приоткрытых дверей высовывались настороженные лица. Подхваченные ледяным сквозняком, мы взбежали на несколько ступеней и остановились. Над нами в темноте пронзительно мяукала кошка. Мимо прошмыгнули какие-то два типа, посветив на меня фонариком. Один из них грубо выругался по-польски и, стуча сапогами, стал спускаться вниз. Его товарищ остановился на лестничной площадке и, прислушиваясь, ждал. Сам не знаю, почему, я подумал в эту минуту, что война неизбежна. «О пан Иезус!» — прошептала Эоль и, нащупав кнопку, позвонила. Никто не отозвался. Тогда девушка постучала. Дверь приоткрылась. Не снимая цепочки, какая-то женщина спросила, кого мы ищем. «Писателя Станислава Василевского». Дверь захлопнулась. Послышались голоса. Потом опять цепочка звякнула, и нас впустили. Пожилая женщина в черной вязаной наколке молча отдернула штору, и мы вошли в маленькую столовую. На столе, накрытом несвежей суровой скатертью, стояла плетеная хлебница с двумя ломтиками черствого черного хлеба. Между темнеющими окнами топилась железная печка. Возле нее стоял худой высокий человек в старом вязаном жакете. Его ввалившиеся щеки были покрыты седой щетиной. Он смотрел на меня с откровенной неприязнью и обращался только к Эоль. По-русски он не говорил и не понимал. За шторой опять появилась женщина в наколке. У нее было измученное треугольное лицо с плотно сомкнутым ртом. Мне стало стыдно, что я хорошо одет и молод. Василевский предложил нам сесть. Эоль объяснила старому писателю, что я пишу сценарий о Мицкевиче и мы пришли по совету Бой-Желенского. Василевский ничего не сказал, грел пальцы над печкой. Я попросил Эоль перевести, что я интересуюсь личностью Каролины Сабаньской и знаю, что наш хозяин пишет или уже написал о ней повесть.
— Много еще в нас зверя, — неожиданно произнес Василевский.
— Какого зверя? — я недоумевал.
— Зайца, — кинул писатель. — Бой-Желенский продался.
Я понял, что он имел в виду — сотрудничество пана Тадеуша с Советской властью.
— Да, много зайца, — повторил Василевский и вдруг крикнул жене: — Уйди!
Лицо женщины в наколке отступило в темноту, но я почувствовал, что она не ушла.
— Почему я вас должен бояться? — повернулся ко мне Василевский.
— Лично я не в ответе, — заметил я, — за три раздела Польши, нашествие Гитлера и за то, что вам пришлось бежать из Варшавы.
Эоль все добросовестно перевела.
— Ужас в том, — пробормотал писатель, — что мое сердце в руках каждого, кто захочет меня вывести из себя… Что вы от меня хотите? Вас интересует личность Сабаньской?
— Да. И в долгу я не останусь. У меня тоже есть некоторые новости из глубины девятнадцатого века… для вас.