— Пощадите, Алексей Владимирович, — хлопает в ладоши Цявловский, — версия ваша остроумна, но, простите, несерьезна — кинематографическая штучка. Давайте ужинать.
— Растоптали! — сокрушенно-весело воскликнул я.
И больше в тот вечер к моей версии мы не возвращались. Прошло дней десять. Звонит мне смущенная Татьяна Григорьевна и говорит, что они с мужем просят меня зайти. Являюсь. Пьем чай с вишневым вареньем без косточек. Мстислав Александрович откашливается и деликатно сообщает:
— Обязаны мы с женой перед вами извиниться, Алексей Владимирович. На этой неделе Танюра подняла иконографию, сравнила рисуночки Пушкина с портретом Ваньковича, и я кое-что обдумал и проверил, и, знаете, кажется, ваши дилетантские изыскания… любопытны… Во всяком случае, свою версию вы должны опубликовать…
— Опубликовать? Где? Зачем? Нет, это не по моей части. А вот в сценарии я свой домысел разверну, если вы меня благословите.
…Я поглядел на Василевского. Он быстро писал в тетради. Потом отложил ее и сказал:
— Так что же вам от меня угодно?
— То есть… как? — удивился я.
— Я написал повесть, — сказал он, — это тяжелый труд. С какой стати я стану вам рассказывать о своих источниках и прочем? И повторяю — я нездоров, у меня нет денег, мы с женой голодаем. Но я не продамся.
— Станислав! — донесся возглас жены.
Она вошла в комнату и стала позади мужа. Ее серое лицо было непреклонным.
Я понял, что пришел к Василевскому напрасно, поднялся и стал прощаться.
В дверях меня настиг жесткий голос писателя.
— А Тадеуш Бой-Желенский будет повешен, — крикнул он, — когда сюда придут немцы! А они придут, и вы еще захлебнетесь в крови.
Василевский не ошибся. 30 июня 1941 года передовые части гитлеровской армии ворвались во Львов. Бой-Желенский был арестован в ночь с 3-го на 4 июля и вместе с другими профессорами — медиками, математиками, правоведами, учителями заперт в старой бурсе в Абрамовичах. После коротких бесчеловечных допросов и надругательств все они были расстреляны двумя группами в лощине вблизи Валецкой улицы. Списки обреченных передал немцам Степан Бандера. (Обстоятельства злодейского убийства подробно описаны Владимиром Беляевым в его книге «Я обвиняю».)
Вечером, после визита к Василевскому, мы увидели пана Тадеуша в ресторане гостиницы «Жорж» в цилиндре и накидке, осыпанных золотым конфетти. Вся ресторанная публика и музыканты были наряжены в костюмы эпохи Иоганна Штрауса. Танцевали только под его мелодии — в тот год во Львове шел в кинотеатрах «Большой вальс».
Маскарад беженцев, неустроенных, потерявших родину и в большинстве своем не свыкшихся еще с новым существованием, был удивителен, — жившие призрачной, временной жизнью, эти люди искренне веселились. Пан Тадеуш помахал мне рукой и крикнул пароль:
— Мицкевич!
— Мицкевич и Пушкин, — через головы танцующих послал я ему отзыв.
Директор киевской киногруппы заранее заказал столик и пригласил Эоль. Она была в неизменной короткой юбке-штанах и мужской рубашке, но, увитая серпантином, казалась сегодня даже нарядной. Эоль сняла маску, и я, кажется, впервые обнаружил, что наша переводчица очень хорошенькая девушка с умным, чуть вздернутым носиком.
Пан Тадеуш пригласил ее танцевать, и они кружились в церемонном вальсе.
Возвратившись к нам и беспричинно смеясь, Эоль воскликнула:
— Чудесно!
Поглядела на меня и прошептала:
— Спасибо еще раз за все. — И погрозив пальцем: — Я вас продолжаю изучать.
Поблизости за столиком мы увидели Юлиуша Гардана. Он сидел один и смотрел на веселящуюся публику. К нему подошел хорошо одетый красивый молодой человек, которого я часто здесь видел, и попросил разрешения занять свободное место. Он заказал себе рюмку зеленого ликера, но не притронулся к ней, молча, ни на кого не глядя, странно улыбался.
Около полуночи молодой человек поднялся, не одеваясь вышел на заснеженную улицу и застрелился — я видел это через окно.
Он лежал в сугробе с застывшей гримасой улыбки — аккуратный, с маленькой кровавой ранкой в виске. Его внесли в зал и опустили на пол позади оркестра. Оркестр в цилиндрах продолжал играть. Рядом со мной стоял Юлиуш Гардан. Почему-то я ему протянул руку и назвал себя:
— Спешнев.
— Гардан, — ответил он.
Я знал — скоро обрушится на нас война.
В Москве через три месяца я получил от Гардана письмо и заключение на сценарий «Адам Мицкевич в России». Гардан уже работал на Киевской студии, но пока редактором. Его заключение, дельно написанное, занимало двадцать пять страниц, и я поверил, что Юлиуш поставит фильм. Он приехал в Москву на третий день после начала войны, и в бомбоубежище гостиницы, где остановился, мы с ним обсуждали план постановки, кандидатуры актеров, и моя неприязнь к Гардану отступила, сменилась пониманием и чувством товарищества. Во время воздушной тревоги в опустевшем буфете гостиницы Юлиуш жаловался мне, что жизнь не удалась. У него была мечта — попробовать когда-нибудь благоуханной русской лососины. В Варшаве ее достать было невозможно. В Париже, когда Юлек там оказался, лососина стоила сумасшедшие деньги. В Киеве еще до войны ее всю съели на банкетах. Явился он в Москву — началась война, и розовая благоуханная русская лососина исчезла. Да, жизнь трагически не сложилась, без улыбки шутил Юлек, но почему-то смеяться не хотелось — лососина была метафорой. Юлек был добр, умен и несчастен. В ту ночь на Москву была сброшена первая фугасная бомба.