…Возвращаюсь в красноносую ашхабадскую зиму, в комнатушку студийного общежития, где за окном померк день и падает снег. Юлек вернулся от «мадам Эфрон», поставил на стол стеклянную банку с прозрачным желтым медом, потерянно огляделся.
— Ну, что вы решили, Алекс?
— Жду, — кинул я, — выкладывайте.
— О! — вздохнул Юлек, встряхивая и вешая на гвоздь пальто. — Я спрашиваю о финале сценария.
— Смерть Мицкевича вычеркнул, — зевнул я. — В уме.
— Смерть нельзя вычеркивать, Алекс, — тихо произнес Юлек.
— Что? — поднялся я с матраца.
— Будем пить чай с медом, — включил плитку Гардан.
— Я жду, Юлек.
— О, да, да! — Он сцепил длинные пальцы, и они хрустнули.
— Выкладывайте вашу тайну.
Но Юлек только повторил:
— Будем пить чай. Прекрасная женщина мадам Эфрон. — Юлек посмотрел на меня серыми беззащитными глазами. Его мучили сомнения, он томился.
Я подумал: сейчас Юлек признается, что он сиамский шпион, — и что тогда?
Он наливал кипяток в граненые стаканы с брикетной заваркой.
Пили чай молча. Наконец я не выдержал и сказал:
— Замечательный мед.
— Замечательная женщина мадам Эфрон.
Я листал сценарий, поглядывая на Юлека. Он стоял у окна.
— Да, странная жизнь, — не оборачиваясь произнес он. — Ашхабад, Каракумы, Адам Мицкевич, Пушкин, красавица Сабаньская. — От окна несло зимой. Юлек прошелся по комнате, увидел матрац на полу. — Вы будете спать на кровати, Алекс. А я на матраце.
— Никогда.
— А я не могу вам позволить спать на полу.
— Довольно, Юлек. Признавайтесь, наконец. Я жду целый день.
Он отчаянно хрустнул пальцами.
— Вы знаете, Алекс, как я одинок. Но есть в Советском Союзе люди, мнением которых я дорожу и которых люблю. Это Михаил Ильич Ромм, это ваша матушка Юлия Алексеевна, так мило со мной переписывающаяся на французском языке. — Юлек слабо улыбнулся. — И, конечно, вы, Алекс — Он долил себе кипятку, сел со стаканом на постель и, уронив голову, мучаясь, едва слышно сказал: — Я имел собственность, Алекс.
— Что? — переспросил я.
— Вместе с сестрой… дом на Маршалковской в Варшаве.
— Ну и что? — Я был разочарован.
— Как что?! — поразился Юлек. — Вас это не смущает? Не отталкивает?..
— Что с домом-то?
— Его разбомбили германцы.
— Вот это плохо. Значит, нет дома?
— Нет, Алекс.
— Жаль.
— Но, Алекс! — всплеснул руками Юлек. — Неужели вас, марксиста, не шокирует, что я имел частную собственность?!
— Бросьте, Юлек. Смешно.
— Нет, нет, позвольте! Вас это действительно не смущает?
Честный, милый, наивный Юлек!
— Спасибо, — произнес он. — Но это, увы, не все. — Он вынул из ящика тумбочки розовый замшевый утюжок и стал торопливо полировать твердые узкие ногти. Потом сказал: — Я смертельно болен, Алекс, — и постучал розовым утюжком в грудь.
А дальше? Вычеркнутая из сценария смерть великого Адама Мицкевича в Константинополе. Невычеркнутая смерть в Ашхабаде Юлиуша Гардана, маленького бегствующего польского интеллигента с полированными ногтями и в нелепо шикарном варшавском пальто, подпоясанном солдатским ремнем.
И смерть нашего фильма…
БИТВА ВО ФРАКАХ
Началось все как-то неожиданно. Действительно, случай — лучший романист. И самый опасный. Однажды пришел к нам домой известный белорусский режиссер Корш-Саблин. Знаком я с ним прежде не был. Но моя жена В. П. Вод-Водопьянова, в прошлом киноактриса, а затем в свои двадцать пять лет «бабушка звуковой кинематографии», участница создания первых советских тонфильмов, снималась в главной роли в немой еще картине Юрия Тарича «Первые огни», где Корш, племянник постановщика, был его ассистентом.