Судьба сталкивает комиссара Безлыкова и французского дипломата в военном мундире Жака Менье в последние дни вооруженной борьбы в Крыму, в огне сражения, а через два года логика истории сводит их снова, но на этот раз не в шинелях, а во фраках, за столом конференции в Генуе. Эта фабула, равно как и превратности любви Безлыкова и девушки-воина Глаши Дьяковой, многое определили в сценарии и фильме, помогли слить драматизм и документ, политику и лирику, поэзию и факт. Менье сыграл в фильме Ростислав Плятт, Безлыкова — Сергей Яковлев, Глашу — Людмила Хитяева, штабс-капитана Русанова — Николай Еременко, Ллойд-Джорджа — Владимир Белокуров, Барту — Сергей Мартинсон. Нет нужды подробно останавливаться на том, сколь важная задача выпала на долю Григория Белова, некогда исполнившего роль Мичурина в картине Довженко. Глубокий и тонкий артист нашел удивительно верную трактовку роли Чичерина, сообщил ей стиль мужественной простоты, которая, по моему замыслу, должна была отличать и наш фильм в целом.
Нынче я понимаю, что «Москва — Генуя» была для меня темой не только крупного политического калибра, но прежде всего глубоко личной — мотивы человеческой интеграции она выводила на уровень политической борьбы за мир и разумное сосуществование стран и народов.
Главным моим консультантом по сценарию был доктор исторических наук Б. Е. Штейн, секретарь советской делегации в Генуе, а впоследствии посол СССР в Италии.
Режиссерскую разработку картины консультировали участники Генуэзской конференции — заведующий хозяйственной частью нашей делегации Александр Николаевич Эрлих и финансовый эксперт Николай Николаевич Любимов. Разумеется, я советовался и с многими другими дипломатами и вообще современниками изображаемых событий, — например, с Александром Вертинским и Корнеем Ивановичем Чуковским.
Вспоминаю о моих беседах с Чуковским, относящихся, думается, к концу пятидесятых годов. Стоим мы как-то с писателем Павлом Нилиным на дачной просеке, а среди деревьев в дрожащей солнечной теплыни идет нам навстречу Чуковский в длинной чесучовой тужурке.
— Корней Иванович идут лично, — весело сообщает Нилин, с удовольствием предчувствуя обмен комическими дерзостями, и громко, чтобы Чуковский все слышал, продолжает: — Если бы они носили очки, мы могли бы смело сказать: очковая змея!
Корней Иванович останавливается против нас, сдувает прядку с крупного носа, приглаживает длинными пальцами седые волосы и нараспев произносит:
— Мальчики! В Финляндии Леонид Андреев назвал меня гораздо лучше: Иуда из Териок. — И хихикает. — Вам, людям малоинтеллигентным, конечно, неизвестно, что как критик я никогда не являл собою ангела и редко ограничивался в статьях одними комплиментами.
Корней Иванович умеет быть юмористически беспощадным и к себе, и к своим собеседникам.
Он великий лицедей. Вернувшись из Англии после получения в Оксфорде звания почетного доктора, Чуковский не раз у себя на даче надевает для посетителей оксфордскую мантию и шляпу и повторяет свою торжественную речь на английском языке.
Как-то после войны я спросил Корнея Ивановича:
— Как дела?
Он насмешливо сморщил большой ноздреватый нос и ответил:
— Сперва в детской литературе было так: Чуковский и Маршак. Потом: Маршак, Михалков и Чуковский. А теперь: Михалков, Агния Барто, Маршак и др. Мои дела — «и др.».
О Чуковском Леонид Максимович Леонов мне однажды сказал:
— Корней Иванович личность уникальная. Он прожил три жизни — и все крупно, достигнув признания. До революции был знаменитым критиком, журналистом. В семнадцатом эта полоса кончилась. И стал он детским писателем, и несколько поколений заучивали в детстве его нелепо-прекрасные стишки. И это оборвалось. И Корней Иванович утвердил себя в литературной науке, написал выдающийся труд о Некрасове, получил Ленинскую премию. А какой рассказчик! Давно бы ему не книги писать, а беседовать на дому с государственным микрофоном — ведь эпохи теснятся в его замечательной памяти! Сотни событий, историй!
Я заехал на дачу к Корнею Ивановичу и попросил его об аудиенции.
— Дипломатическая жизнь Петрограда вас интересует? Ладно, что-нибудь вспомню. — Он выглянул в окно и увидел мою открытую «Победу», в которой было полно детей. — Куда это вы собрались?
— Купаться. На Николину гору.
— Возьмете с собой старичка?
— Почтем за честь.
— И отлично. А я захвачу с собой вот эти странички — сказочку Джанни Родари перевел… довольно длинную.
Всю дорогу в машине Корней Иванович читал моей дочке и ее подружкам сказочку. И на пляже читал. И на обратном пути — в общей сложности часа два-три, громко лицедействуя на горячем ветру, под июльским солнцем.