Разговор наш о дипломатической жизни Петрограда состоялся только к вечеру, на даче у Корнея Ивановича, а времени уже было в обрез — ложился он спать рано, в девять, самое позднее в десять, чтобы встать в шесть утра. А тут еще какая-то длинная испуганная девица явилась наниматься в секретари. Я знал, что у Чуковского есть секретарь. Но ему нужна была, оказывается, еще одна помощница со знанием языка, чтобы разобрать и систематизировать английскую часть его архива. Девица ожидала на веранде, и ее веснушки в смятении пламенели под лучами закатного солнца. Корней Иванович вынес девице папку с автографами английских писателей и сказал, показывая на пожелтевший плотный лист бумаги с россыпью мелких буковок, частично зачеркнутых:
— Это стихотворение Оскара Уайльда. Благоволите перевести.
Девица поняла всю тяжесть предстоящего испытания и помертвела.
— У вас есть, милая девушка, сорок минут, — вкрадчиво и не без яда пропел Корней Иванович и вернулся ко мне в комнату.
— Ну-с, поскольку тут возник Уайльд, кстати, не англичанин, а ирландец, расскажу вам одну историю… Как вы знаете, в Англии я бывал не раз, а впервые туда отправился на медные деньги в качестве собственного корреспондента… одесской газетки «Копейка». — Корней Иванович сложил сардонические губы бантиком и на мгновение примолк, дабы я оценил должным образом сказанное. Затем продолжал: — По возвращении в Россию я неизменно выписывал и получал британскую прессу — даже во время первой мировой войны. В одной лондонской газете печатались тогда статьи и заметки под рубрикой: «Английские солдаты и офицеры — русским братьям по оружию». На всякий случай я эти статейки вырезал, и у меня накопился довольно обширный материалец. Был я в то время без средств — все прежние договоры с издателями из-за войны как-то распались. А тут стало известно, что у меня имеется подборка об англо-русской союзнической солидарности, и мне заказали брошюру. Разошлась она молниеносно и в известной мере меня прославила. В пятнадцатом году стали составлять делегацию для поездки в Лондон, как теперь говорят, в порядке культурного обмена. Компания образовалась довольно пестрая: министр Набоков, писатели Алексей Толстой и Василий Иванович Немирович-Данченко, брат Владимира Ивановича, режиссера… и я, как знаток английской жизни и автор нашумевшей брошюры. Приняли нас в Лондоне прекрасно. Были торжественные встречи, речи, все как надо. В последний вечер в нашу честь устроила банкет лондонская пресса, по-моему, в каком-то театре. Все ужинали в партере, а мы на сцене. Когда все тосты были произнесены и устроители стали тушить свет, а гости постепенно расходиться, ко мне на сцену забрался дурно выбритый, тощий старик, несомненно филистимлянин, и брюзгливо заявил: «То, что пили за здоровье господина министра, — это я понимаю, за здоровье писателей, в особенности господина Толстого, — он, кажется, граф? — тоже понимаю. Но почему были подняты бокалы за вас, и не однажды, извините, вызывает с моей стороны протест. За мое здоровье следовало выпить. Ведь это я, господин Чуковский, автор всех статей под рубрикой «Английские солдаты и офицеры — русским братьям по оружию». И, запустив в меня сизым облаком отвратительной дешевой сигары, старик весело подмигнул мне и ткнул желтым пальцем в бок. — Корней Иванович опять выпятил бантиком губы и сейчас же растянул их в ласковой улыбке. — Понимаю, что прямого отношения к вашей теме мой рассказ не имеет. Изложил… для ассоциаций.
Он поднялся и на цыпочках подкрался к двери на веранду, убедился, что девица прилежно трудится над переводом автографа Оскара Уайльда, и, возвратившись ко мне, кинул, усаживаясь в креслице и вытягивая длинные ноги:
— Вспоминается еще такой случай… Вскоре после Февральской революции встретил я на Невском одного издателя. Взял он меня за пуговицу и говорит: «Ты, Корней, человек бывалый и вострый, на дворе революция, надо, стало быть, издать мне что-нибудь революционное — посоветуй автора». Подумал я и предлагаю: «Кропоткина издай. Во-первых, ученый-географ, геолог, путешественник, во-вторых, анархист, в-третьих, князь. Так что, как ход событий ни обернись, не прогадаешь». — «Так сведи меня с ним», — просит издатель. В тот же день отправились к Петру Алексеевичу Кропоткину… не то в датское, не то в голландское посольство, где он проживал в комфортабельном одиночестве, занимая весь особняк. Друг его посол навострил из Петрограда лыжи со всем своим штатом тотчас после Февраля, предчувствуя проницательно, что дело только начинается, и оставил Кропоткину посольское здание с оплаченной прислугой и винным погребом. Встретил нас Петр Алексеевич в овальном зальце сдержанно, даже чуть церемонно, как дипломат, и провел в кабинет с высокими окнами. По-моему, князю-анархисту нравилось жить в этом особняке и писать свои анархистские теории за посольским антикварным столом. Мысль об издании полного собрания его сочинений встретил Петр Алексеевич с большим удовольствием. Довольно быстро сообща мы составили план издания. И вдруг издатель стал перед Петром Алексеевичем извиняться, божиться, вздыхать, мол, сами понимаете, какое время, аванса более трех тысяч дать не могу, со всей бы душой, но не могу, нету. Кропоткин сразу насупился, смерил издателя презрительным взглядом и высокомерно заявил: