«Должно бы вам знать, уважаемый, что я революционер и за свои произведения денег не беру».
Издателю бы обрадоваться, а он заторопился уходить, и простились мы в овальном зальце со знаменитым анархистом как-то неопределенно, поспешно и смущаясь.
Выйдя из посольского особняка на улицу, по-весеннему солнечную и ветреную, издатель мне сказал:
«Не стану я издавать твоего революционера, Корней, пусть даже он князь. Какой же это автор, если денег не берет!»
Пока я записываю рассказ Корнея Ивановича, он выходит к девице на веранду и проверяет ее перевод. Слушаю его суровое резюме:
— Нет, милая девушка, это никуда не годится. Перевод варварский. Не понимаю, откуда вы черпаете уверенность, что можете безнаказанно отнимать у старика время.
Девушка, сдерживая слезы, опрометью пробегает мимо меня, и ее босоножки стучат в полутьме деревянной лестницы.
— Как вам это нравится! — устремляется Корней Иванович в погоню за девицей. — Еще обиделась! А?! Извольте сейчас же вернуться, слышите?
Он появляется, ведя растерянную девушку за руку.
— Садитесь, плакса, — приказывает Чуковский. — Сейчас будем пить чай. А в наказание, — порывшись в папках, разложенных на столе, он вытягивает какую-то старую газетную вырезку и кладет ее перед девушкой, — в наказание быстренько переведите для Алексея Владимировича вот это описание генуэзского турнира между Ллойд-Джорджем, Барту и Чичериным. И считайте, что экзамен мы только начали.
Девица поглядела на великого лицедея, потом на меня и расхохоталась, утирая слезы. А Корней Иванович сказал мне, ухмыляясь:
— Старик за ней еще должен бегать по лестницам!.. А вырезка эта вам пригодится. Мы вам ее подарим вместе с блестящим переводом нашей милой девушки. — И, довольный, засмеялся.
…Двадцатый год… Освобождены Севастополь, Феодосия, Керчь, Ялта. Южнорусская контрреволюция раздавлена. Иностранные миноноски под флагом Красного Креста курсируют между берегами Крыма и Турции, помогая эвакуации разгромленных частей Врангеля. Об этих днях беседую в Одессе с Александром Вертинским на скамейке Приморского бульвара, напротив гостиницы «Одесса», бывшей «Лондонской». Это излюбленное место Александра Николаевича. Днем, перед концертом, он частенько сидит на этой скамье с моряками и накрашенными портовыми девчонками. Старый знаменитый певец, естественно, совершенно не заинтересован прелестями своих собеседниц, но разговаривает с ними доверительно, иногда кормит обедом, шокируя метрдотеля «Одессы».
Александр Николаевич рассказывает мне о Кривошеине, гражданском главе правительства Врангеля, вспоминает, как тот сказал: «Вот эта пуговица на жилете приводит меня в отчаяние и бешенство. Вторую неделю понимаю, что все кончено, и не могу ее пришить — самому некогда, а больше некому».
— И мы в ту пору, — говорит Вертинский, — как пуговицы, оторвались от родины и болтались на одной нитке. В Ялте и Севастополе играли в рулетку, читали Бальмонта, снимали киноленты, но только казалось, что жизнь продолжается. А когда началось бегство, исход… Расскажу вам о лошадях, хотите? — Вертинский закинул локти за спинку скамьи, большие узловатые его руки повисли. Я гляжу на них, вспоминая, какими легкими и умными — да умными и музыкальными — становятся они, когда артист поет о маленькой балерине или прощальном ужине, и эти старые его руки показывают и рассказывают больше слов, нередко жеманных и поверхностно ироничных, хотя почти всегда горьких. — Я видел бегство, — продолжает Вертинский. — Да, я расскажу вам, как гибли, захлебываясь в морской воде, лошади.
Десятки кораблей отходили от берега. Тонули люди, сброшенные с переполненных палуб. Казачьи офицеры прямо на конях прыгали с пристаней в море и плыли к накренившимся кораблям, взбирались по веревочным штормтрапам. Обезумевшие штатские шлепались с узлами и чемоданами в воду, а на рейде дымили французские и английские крейсеры, и сверхдредноут «Император Индии» выбрасывал из своих пушек залпы последнего салюта. А лошади донцов плыли за кораблями, хрипя и захлебываясь соленой водой. Они плыли за хозяевами, которые их бросили, и казачьи офицеры, плача, с кормы стреляли в своих коньков, и те погружались в зеленую пучину, окрашивая ее своей кровью, а еще живые все плыли и плыли за пароходами, мотая мордами и оглашая море диким, пронзительным ржанием, более похожим на предсмертный человеческий крик.