Она все время ловила себя на мысли, что собирается прийти домой и рассказать о том, что у нее опять произошло на работе, кто и что сказал, и что она об этом думает. Она, конечно, тут же спохватывалась, что рассказать теперь свой день совсем некому, никто ее не услышит и не поймет… Но на другой день это ее желание «все рассказать» выныривало снова.
Она почти перестала готовить. Только раз в неделю, в воскресенье. Варила себе гречку или рис на всю неделю, брала кашу на работу, дома же вечерами не ела теперь, а, придя с работы, просто ложилась на диван, вытянув и положив на маленькую подушечку отекшие за день ноги, с сизыми ручейками вздувшихся вен. Она лежала и тупо смотрела в потолок. Иногда ей казалось, что все ее последние годы – какой-то дурной сон. Стоит только тряхнуть головой – и проснешься, увидишь на соседней кровати Андрея, с присвистом похрапывающего так, что хотелось с силой пнуть его ногой. Иногда Лидия Андреевна даже проваливалась в рваный сон, но вскоре всплывала из небытия в его прореху, будто оказывалась на поверхности проруби. Появление на поверхности всегда сопровождалось одной и той же мыслью, что это – не сон. Состояние это было как застоявшаяся в озере вода в безветренную погоду. Вода и не прибывала, и не уходила в грунт: подводные ключи постоянно пополняли уходящую в почву воду.
100
И снова, и снова Лидия Андреевна тянула из темного озера свои воспоминания, чувствуя, что ветхая сеть опять зацепилась за корягу, разорвалась, и она что-то не сможет уже вытащить на незамутненную поверхность никогда.
Илью Лидия Андреевна увидела впервые у себя в квартире. Пришла с работы и приметила в прихожей грязные мужские ботинки. Услышала бравурную музыку и голоса в гостиной. Зашла. В кресле сидел молодой человек лет тридцати, худоба которого была, как у узника Освенцима в кинолентах. Одет он был, как вся молодежь, в потертые джинсы, сверху была напялена какая-то очень мешковатая джинсовая курточка, из-под которой вылезала желтая рубашка в каких-то розовых разводах. На журнальном столике стоял портативный магнитофон. Бог миловал, ее дети не слушали в доме современные бьющие по ушам записи. В доме не было ни магнитофона, ни проигрывателя. Перед молодым человеком стоял стакан чая, сахарница и лежала самодельная шарлотка, что Лидия Андреевна испекла накануне вечером, использовав опорожненные пакеты из-под кефира, смыв со стенок его остатки.
– Что это такое?
В тот первый день с Ильей она не разговаривала. Молча вышла.
Она пыталась прислушаться, о чем дети говорят, но плотно прикрытая дверь поглощала приглушенные голоса.
Вскоре молодой человек собрался уходить. Лидия Андреевна не выдержала и вышла проводить его в коридор. Еще раз с пристрастием осмотрела его. Тот стоял ссутулившийся, в старом коричневом полушубке из искусственной цигейки. Шубейка была вся нечесаная, свалявшаяся неопрятными сосульками и слегка напоминала мочалку. На голове у парня была водружена тоже цигейковая шапка, отделанная кожзаменителем на макушке. Уши шапки были опущены. На шее красовался красный в желто-коричневую клеточку шерстяной шарф. В сущности, горло шарф совсем и не закрывал, так как был не обмотан вокруг шеи, а одет так, что из него торчала цыплячья шея с огромным кадыком, почему-то делавшим редкие и сильные сокращения, как будто горло что-то пыталось в себя пропихнуть. На ногах парня были голубые джинсы, засунутые в настоящие валенки. Молодой человек развернулся к зеркалу, взял большими неуклюжими пальцами завязки от ушанки и затянул их под подбородком правильным бантиком; залез в карман, сначала в правый, потом в левый – и вытянул из кармана две вязаные синие с белым орнаментом варежки, которые весело заболтались рядом с кистями рук на концах веревочки, перекинутой под шубой через его шею и стекающей по предплечьям рук вниз, выпархивая на воздух.