Лидия Андреевна как-то зазевалась за разговорами и не заметила, что тарелка его опустела. Молодой человек застенчиво улыбнулся и попросил:
– А можно еще? Я вообще обожаю сосиски. Мы с братом даже в Москву за ними ездим.
Ел он так, будто его не кормили неделю, выскребая из тарелки пюре, точно отскабливал пригоревшую кастрюлю. При этом как-то успел рассказать, что очень любит книжки, ходит в общество «Книголюбов» и даже выписывает в толстую, в 96 страниц, тетрадь названия всего того, что прочитал, а названия книг, которые не читал, тоже выписывает из оглавления последнего тома. Это для того, чтобы быть образованным человеком и знать, что же этот писатель создал вообще.
Дети просидели с ними тогда недолго. Наевшись, Илья потащил дочь в парк, где шли новогодние гулянья с аттракционами.
103
Они тогда прошли мимо парка, даже туда не заглянув. А Василисе вообще-то хотелось туда зайти, быть втянутой в круговерть праздника, вспыхивающего разноцветными огнями на аллеях парка и кричавшего о том, что чудо в нашей жизни возможно, только надо уметь ждать. Шли через заснеженный город к дому. Ноги мягко утопали в наметаемых сугробах. Снег занес все трамвайные рельсы, трамваи ночью не ходили и рельсы никто не чистил. Она шла по пути, а Илья – рядом между путями. Вася тогда почему-то подумала, что в этом есть что-то символическое: будто он может повернуться и пойти по пути в обратную сторону. Но сейчас он крепко держал ее за руку и вел к своему дому, родители из которого уехали в деревню к бабушке. Она брела рядом с этим совсем еще чужим мальчиком, который оставался чужим, хотя ей хотелось рассказать ему весь свой прожитый день и она охотно это делала. Но она знала, что мужчин надо уметь слушать и они любят, чтобы слушали их. Сейчас Илья вещал ей что-то не очень значительное, что ей было совсем неинтересно, и вдруг изрек фразу: «Женщина – существо грязное…» Василиса даже остановилась от неожиданности, но руки своей из лапищи Ильи не выдернула.
– Это к тебе не относится, – сказал Илья. – А то я смотрю: ты уж и взгляд потупила.
Вася сжалась в комок, чувствуя, как сердце закололо мелкими иголочками, будто отлежавшую руку. «Нет. Это не на всю жизнь. Этот человек никогда не станет моим…»
В лицо лепил снег, ставший неожиданно колючим, снежинки таяли на ресницах и щеках, город был весь в цветной подсветке, среди которой преобладал почему-то сиреневый цвет, цвет конца мая и начала лета. Но сиреневым цветом в ту ночь расцветали голубые ели… Налипший на их лапы снег и впрямь был похож на сиреневые грозди, которые почему-то свисали с еловых лап. Но ночь чудес на то и есть ночь чудес. И Василиса не то чтобы забыла ту сказанную Ильей фразу, она просто отпихнула ее, как вонючий тапок под диван, который вдруг стал здороваться с гостями своей рваной пастью. Наметенные за ночь сугробы были выкрашены в розовый цвет, перламутровые фонари прикидывались маленькими ларчиками, внутри которых хранилось по таинственному камушку, разноцветные фонарики, протянутые через улицу, раскачивались ветром, и от этого казалось, что тени прохожих заходятся в каком-то современном танце. Им навстречу попался Дед Мороз, тащивший на плече похудевший мешок, из которого раздавалось пронзительное мяуканье.
– Ребятишки, привет! Кота в мешке не желаете? Могу подарить!
– Не… Не надо нам кота в мешке…
– Ну, возьмите тогда вот это! – и вытащил из кармана палочку бенгальского огня. – На, держи! – протянул его Василисе.
– Зажечь? – достав из другого кармана зажигалку, запалил в ее руке огонь…
Василиса смотрела на искры, рассыпающиеся раскаленным золотом среди снежной крупы; видела рядом чужое лицо Ильи, на котором высветилась блаженная улыбка; слушала сладкий треск искрящегося, будто электросварка, бенгальского огня, напоминающий ей звук разрываемой ткани, и глядела, как палочка на глазах тает, чтобы оставить в ее руке черную ножку слизанного огнем петушка… Ей подумалось, что вот так и наша жизнь, запаленная пьяной рукой, весело сгорает, освещая чужие лица… Темнота неизбежна, как приход нового года, и нельзя отменить таяние снега на ресницах, пока ты живая. Она выпустила руку Ильи, взяв в руку бенгальский огонь, и теперь шла впереди. Атмосфера чуда и сказки продолжала преследовать ее, и цветной снег, летевший в глаза, будто посыпка из глазури для праздничного торта, раскрашивал черно-белую ночь в цвета перламутра.