Временами ее клонило в сон. Это могло произойти и дома, и на работе. Она просто роняла на свои руки чугунную голову, в которой бестолково, будто в пчелином рое, толклись воспоминания, – и хоть на несколько минут проваливалась в спасительное забытье. Вот и нынче опять прикорнула на работе на несколько мгновений. Задремала – и тут же увидела младенца. Он лежал под ее боком, уткнувшись в ее сырую от слез и молока рубашку, и чмокал. Лидия Андреевна подумала, что надо немедленно проснуться, а то она может задавить малыша. Она осторожно положила ребенка к себе на грудь и дала сосок. Ребенок сосал, а она гладила головку, покрытую пушком, похожим на пух одуванчика.
Работа больше не интересовала ее. Казалось бы, сейчас это единственное, за что можно держаться, но мышцы пальцев непроизвольно расслаблялись и держать ничего не хотели. Она ходила на службу по инерции и потому, что не могла оставаться одна в опустевшей квартире целый день. Старость. Неужели дальше лишь старость? Ужасает сильнее всего невозможность выдумывать свое будущее.
Она обнаружила, что начальство ее игнорирует. Ее не ругали, но и больше не прислушивались к ее мнению. Просто старались не пересекаться с ней. Ее не сняли с должности, не отправили на пенсию еще, но уже молодая энергичная ее заместительница, женщина тридцати шести лет, командовала, даже не ставя ее в известность о назревших проблемах и делах.
Однажды она хотела что-то ей посоветовать – и в ответ услышала:
– Заткнись!
Она даже не обиделась. Просто Лидия Андреевна как бы вышла из той возрастной категории, когда говорят: «Ты сломала мой куличик! А я сломаю твой!», совсем еще не зная о том, что скоро и тот, и другой куличики рассыплются от осенних зачастивших дождей, насквозь промачивающих их и сравнивающих с грудой сырого холодного песка, и от того порывистого ветра, что отбрасывает недавно тесно прижатые друг к другу песчинки далеко друг от друга, смешивая их с миллионами таких же, похожих для близорукого глаза одна на вторую.
Она слышала, что у этой сотрудницы недавно ушел муж, и понимала, что она просто ей подвернулась под ногу, как ржавая консервная банка, которую захотелось пнуть и послушать, как та покатится по асфальту, оглушая округу пустым звоном.
Она перестала обращать на многие вещи внимание, хоть и говорят, что старость обидчива. Многие рабочие проблемы и кипевшие на службе страсти стали казаться ей до смешного кукольными, будто она взяла бинокль и перевернула его наоборот, чтобы посмотреть находящееся рядом: и увидела не детали, а все целиком, как на ладони размером со спичечную головку, но так четко и резко, словно наблюдала из окошка иллюминатора.
Она отстраненно следила, словно за игрой двух пираний за стеклом океанария, как две уже не очень молодые сотрудницы, более десяти лет проработавшие бок о бок на одном заводе, остервенело делят освободившийся из-под прибора стол, готовые и пустить под откос годами складывающиеся хорошие отношения, и поставить под угрозу возможность дальнейшей нормальной работы просто потому, что одна хочет работать комфортно, а другая понимает, что в таких стесненных условиях, как работает ее группа, долго они не продержатся: и люди побегут, и работа перестанет выполняться. Вот одна небольшая серебристая рыбка, только что лежавшая на дне на боку в обмороке, в который она со страху упала, сливаясь с илистым грунтом, неожиданно очнулась и поплыла. А вот она уже ловко в одно мгновение подгрызла плавник у своей сестрицы, опрометчиво слишком близко проплывшей около нее… А куда устремилась та, с потрепанным плавником? Боком, будто хромая, головой вниз, но вперед… Вот там на крючке мотается еще живой сородич, жадно хватающий разорванными жабрами кислород и извивающийся точно уж от боли… Вот его сейчас быстренько и сожрем, оставив рыбаку растерзанные жабры да прозрачный скелетик, мотающийся на крючке, точно отброшенная тень.
Ей было забавно наблюдать, как нестарый еще директор, завороженно смотрит, словно кролик на удава, на яркую молодую сотрудницу и принимает решение вопреки всякому здравому смыслу и нормальному функционированию отдела. Принимает решение просто так, повинуясь древнему инстинкту и зову природы, просто потому, что ему хочется угодить и завоевать расположение этой молодой девицы. Он начал уже стареть, но еще не ощущает своего возраста, наметившейся лысины и запутавшихся среди смоляных прядей нитей серебристой паутины, своего пока едва наметившегося брюшка, рост которого, будто у беременной, не остановить никакими диетами и бурными ночами… Лидия Андреевна симпатизирует директору, и ей жаль, что этот умный человек становится игрушкой в руках своего подсознания и эмоций, захлестывающих его, точно непотопляемый плот волной от проходящей мимо моторки, и он утрачивает способность трезво оценивать ситуацию. В ее детстве была такая забавная игрушка… лопатка, наподобие теннисной. На этой дощечке стоит гордый петушок с блестящим, будто напомаженным, красным гребнем, а сквозь дощечку к петушку протянуты тонкие еле видимые нити. Если за эти нити потянуть, то петушок начинает забавно стучать клювом по дощечке, переставая быть важным петушком и пытаясь склевать невидимые зерна. И так было грустно, что этот интеллигентный, очень умный мужчина становится похожим на петушка, клюющего пластиковую дощечку в поисках того, чего на ней нет, просто от того, что очередная смазливая девица потянула за ниточку. Жаль было видеть его утрачивающим чувство реальности и на мгновение забывающим, что начальник-то он не самый главный, а есть и главнее, которые запросто могут бросить игрушку себе под ноги, и тушка петушка тихо хрустнет, раздавленная каблуком.