Люди тоже живут по законам стаи или стада… Не стайный, значит: ату его, ату! Все, что непонятно для тебя и на тебя не похоже, из стаи изгоняется. Ворона не может оставаться белой, если она летает сквозь дым выхлопных газов из фабричных труб… А если она пролетает через него незапачканной, значит, тут что-то не так… Значит, это и не ворона вовсе, а маленький лебедь… И даже, если его пропустить через печную трубу, полную сажи, он останется лебедем, хотя и станет черным… А черный лебедь в стае – черный принц, имеющий свой голос в отличие от лебедей-шипунов… Только вот птица он неперелетная… Так и живет черным изгоем среди белых снегов и черных ворон, пряча душу от любопытных и завистливых взглядов… Так и работают люди годами…
Как-то она вышла во двор и увидела, что вход в их гараж зарос дачными кленами. Они стояли, уже начав желтеть и бросать под метлу дворника свои листья, почему-то свертывающиеся в трубочки, будто листы старой исписанной бумаги. Теперь в гараж можно было попасть, только срубив эти клены… Она вспомнила, как рубили эти клены в деревне, как они, рухнув, неожиданно открыли такой необъятный простор… Как эти клены проросли сквозь асфальт у гаража? Это было странно и необъяснимо, но они росли, тесно переплетаясь тугими ветвями, наглухо перекрыв вход в гараж, искривленные, копирующие движение скособоченной яблони, когда-то выросшей под крылом их предков. И снова клены роняли свои крылатые семена, которые несло ветром на проезжую часть под колеса проходящих машин и автобусов… Скольким из них суждено теперь будет притулиться в городе у такого же заброшенного гаража, хозяин которого больше не открывает его дверь? Единицам? Все зарастает в этой жизни – и однажды видишь, что входа больше нет.
108
Она теперь твердо знала, что не работа – главное в жизни, а твои близкие, но почему-то требовала от подчиненных работы на износ, забывая, что у тех могут быть какие-то свои личные проблемы.
Иногда она слышала разговоры своих молодых сотрудниц о своих родителях и ужасалась даже не тому, что те говорят о них, а с какой желчью в голосе, будто содержимое желчного пузыря было заброшено в пищевод при неукротимых рвотных позывах. Слушала о том, как родители изводят их и делают невыносимой их жизнь, которая тоже пройдет очень-очень быстро. Она соглашалась про себя, что жизнь пролетит стремительно, и думала о том, что их дети будут вот также источать недовольство, говоря о них самих. Неужели и ее дети о ней так думали? Но ведь она все делала для своих детей, чтобы они выросли здоровыми, образованными и воспитанными… И больше всего на свете боялась, что с ними может что-то случиться.
Некоторые звери могут съесть своих детенышей, например, холоднокровные рыбы. У млекопитающих такое редко, но и они могут загрызть своих новорожденных детенышей. Потом просыпается инстинкт материнства…
Лидия Андреевна слушает, как сотрудница орет на мать, видимо, выговаривающую дочери, что та ушла без шапки. Ледяной волной ее окатывает по грудь рассказ другой, как только что вышедшая из больницы после предынфарктного состояния мать не пускала ее в командировку в Чечню – и единственная дочь в отместку за это ни разу не позвонила ей оттуда.
Иногда она думает, что случись что-то с ней, никто о ней даже не вспомнит. Она так и умрет. Будто мостик к внешнему миру разрушен. Поддерживающий его столб снесло течением – и мост рухнул, болтает теперь вдоль реки свое посеревшее тело, полощет его среди желтых кувшинок, выглядывающих на поверхность, словно головы змей. Ее даже никто не хватится. Найдут по запаху несколько месяцев спустя. Разве что кот от голода орать будет.