В выходные стала перебирать фотографии родителей, детей, мужа. Смотрела на фотографию своей малышки и на мамину детскую и поразилась тому, насколько это одно лицо. Один и тот же распахнутый взгляд, обращенный в небо. Время сравняло все. Запросто можно положить в альбом на место маминой фотографии портрет дочери и наоборот… Как все-таки быстро проходит жизнь! И что с нами делает время, превращая жизнь улыбающейся малышки, бережно спеленатой пуховым одеялом, в пыль… Вот тут она тоже в кроватке, грызет режущимся зубиком металлический поручень. Она уже стоит и пока еще не упадет никуда. Натянутая сетка на кроватке, похожая на рыболовную, надежно охраняет ее от падения. А вот тут она на руках у папы… Родные руки так крепко держат ее, что она уж здесь не упадет точно, эти руки ее не выпустят. Ей тепло и спокойно у него на груди. Головка прислонена к его плечу… Баю баюшки баю, не ложись ты на краю… Это потом край окажется обрывом, за которым пропасть… А пока от пропасти она отделена рыболовной сеткой… Тут она девочка с бантом-пропеллером, танцующая в цветущем майском саду, а тут девочка постарше с тугими косицами и набитым книгами портфелем… А вот здесь она в компании с будущим мужем и Федором. Они растягивают одеяло на серой траве, которая тогда была ярко-зеленой, и смеются, перетягивая одеяло каждый на себя… А тут оба молодых человека, как по команде, одеяло отпускают – и она летит пока еще не в пропасть, а на мягкую разомлевшую от сошедших снегов землю, волоча за собой по земле съежившееся одеяло и растерянно улыбаясь. Еще все живы и еще не все родились, чтобы уйти в небытие. Она подумала, что когда и она уйдет туда, откуда никогда не возвращаются, эти пожелтевшие фотографии кто-нибудь ей мало знакомый соберет в изжеванный полиэтиленовый пакет и вынесет на помойку… И маму, и папу, и брата, и Андрюшу, и Васю, и Гришу – маленьких и постарше, и совсем уже выросших – все пыльный ворох пожелтевшего сора… Зачем человеку воспоминания из чужой жизни, в которой его не было? Мусор, старый хлам, засоряющий отремонтированную квартиру. С ней уйдут не только фотографии, но и ее родители, ее муж, ее дети, которые, пока она жива, все равно еще живы, хотя и живут внутри нее. С ними можно разговаривать, и она очень часто слышит их советы и даже приказания. Умершие продолжают любить и жить в тех, кого они любили. А значит, она должна быть, чтобы продлить их жизнь хотя бы в себе…
Как-то раз она поймала себя на том, что очень осторожно ставит стулья на даче на втором этаже ночью, словно боится разбудить кого-то. Она всегда так осторожно их ставила: боялась двинуть ножкой стула. Теперь эта предосторожность не имела смысла: разбудить она могла только мышей…
Однажды утром она посмотрела на себя в зеркало – и ужаснулась. На нее смотрела сморщенная старушенция с сизыми космами, торчащими пенькой в разные стороны; глаза запали и воспалены, будто от репчатого лука – и сами напоминают красный лук, под глазами синяки, точно на серой безжизненной штукатурке, от которой отколупали кусочек, скулы обострились, как на обтесанном камне. Но не этому она ужаснулась, а тому, что из зеркала на нее снова смотрела ее мать.
109
В один из осенних вечеров Лидии Андреевне позвонили из милиции. «Нашли убийц», – мелькнуло у нее в голове. Попросили завтра прийти.
Она не спала почти всю ночь, снова и снова прокручивая, как затертую киноленту, свою жизнь, то убыстряя просмотр, то замедляя, перескакивая с одного кадра на другой в нетерпении, силясь вспомнить то, что зарастало, как выжженное поле, неизвестно откуда принесенными ветром семенами дикой травы, с редкими, заблудившимися средь нее прутиками кустарников… Утром на подгибающихся и дрожащих ногах, точно пьяная, пошла к следственному изолятору, спрятанному за высокой стеной из красного кирпича, ощерившейся по краю натянутой колючей проволокой. Ее мотало из стороны в сторону и в душе она чувствовала подкатывающийся тошнотой страх и нежелание новой боли, делающей жизнь невыносимой, как у умирающего от онкологии. Она уже не хотела ничего знать, никаких страшных подробностей, она боялась их знать.
Следователь был новый, совсем не тот, с кем она общалась по делу Гриши. Он показался ей на редкость интеллигентным, взял осторожно ее под руку и усадил в кожаное кресло.
– Вы только не волнуйтесь. Вам надо будет пройти опознание. Это ваша дочь? – он сунул ей фотографию.