На фотографии полулежала на диване Василиса с восковым лицом и смотрела на мать серыми пластмассовыми глазами. Белое, похожее на подвенечное, платье с рюшами Лидии Андреевне было незнакомо. На ее ногах были одеты какие-то розовые колготки и белые незнакомые туфельки. Другой была и прическа у дочери: она никогда не заплетала волосы в косу, уложенную короной на голове…
Лидия Андреевна вздрогнула, как от кипятка, зажмурилась, тряхнула головой, решив, что стресс последних лет дал о себе знать и у нее начались галлюцинации. Но фотография не исчезла. Она по-прежнему была зажата в побелевших костяшках пальцев и леденила ладонь своей глянцевой поверхностью, раскатанной, будто лед на тротуаре.
– Что это?
– Хотите успокоительного? – спросил следователь, ласково заглядывая в глаза, будто влюбленный мартовский кот. – Вам надо будет пройти опознание дочери в морге.
«Я, кажется, действительно сошла с ума», – подумала Лидия Андреевна.
Но оказалось, что с ума она не сошла и ее похороненная дочь действительно лежала в морге судмедэкспертизы.
Следователь снова взял ее под руку – и они пошли куда-то по полутемным коридорам, петляющим то вправо, то влево, потом долго спускались в подвал по узким сбитым ступеням. Сердце бухало в груди, словно молот по наковальне. Опять возникло чувство ирреальности происходящего, что не покидало ее в последние годы. Может быть, она все-таки спит и никак не проснется, впала в летаргию?
Наконец следователь толкнул последнюю дверь – и они попали, видимо, в морг. Крепко держа Лидию Андреевну под руку, следователь подвел ее к столу, на котором лежала нарядно одетая кукла с лицом ее дочери. Лидия Андреевна напряженно всматривалась в родное лицо, чувствуя, что последние силы покидают ее и она не в силах сделать больше ни шага вперед. Перед ней была ее похороненная и оплаканная Вася с желтым восковым лицом, смотрящая в потолок немигающими глазами. Лидия Андреевна сжалась вся в комок глины, поднятый у могилы, чтобы быть брошенным в яму, вырвала свою руку от следователя и шагнула к дочери. Провела стареющей ладонью по шелковому лбу, но не почувствовала его ледяного холода, скользнула по шелковой ткани на груди, чувствуя топорщившиеся под жабо окружности, – и вдруг Василиса запела: «О, одиночество, как твой характер крут, расчеркивая циркулем железным, так яростно ты замыкаешь круг…»
Лидия Андреевна вздрогнула, отдернула ладонь, чувствуя, что ее давно упавшее в пятки сердце вот-вот поскачет по каменным ступеням еще ниже, туда, откуда не бывает выхода никогда. Она вся покрылась холодной испариной, будто росой, осевшей к надвигающейся ночи, жмурясь и ощущая, что глаза стремительно застилает серая набежавшая туча, готовая разразиться сбивающим с ног ливнем. Поющий голос уплывал куда-то вдаль, унося за собой в поднебесье, туда, за облака, где вечное солнце, а одиночество горных вершин ощерилось острыми пиками так далеко внизу, что о нем можно только догадываться.
Очнулась она лежащей на жесткой кушетке, застеленной холодной оранжевой клеенкой. Первой ее мыслью было, что тяжелый, рваный сон, намертво придавивший ее могильной плитой, продолжается, второй – что сон плавно перетек в море ее безумия: она и не заметила как. Но оказалось, что это был не сон.
Из газет:
«Сорокашестилетний краевед, трудившийся над путеводителем по городским погостам, знающий 13 языков, преподаватель вуза, внештатный корреспондент крупной газеты, арестован. Полицейские нашли в квартире исследователя 29 мумий, одетых в одежды, снятые с других покойниц. Кладбищенский краевед выкапывал хорошо сохранившиеся тела девушек и девочек и встраивал в них плюшевые сердца и музыкальные шкатулки, чтобы они «могли петь». Вечерами он рассаживал поющие трупы у телевизора и включал им мультики и познавательное кино. За несколько лет кукольных дел мастер разорил около 150 могил».
Из интервью с некрополистом:
– Расскажите, а как вы это делали, как выкапывали трупы, как это происходило?
– Я выкапывал не трупы, я выкапывал тела. Приходил ночью, зная, на какую могилу иду. Я искал по книгам записи захоронения девочек и девушек. Я смотрел, насколько глубоко расположено тело, потом делал подкоп, стамеской слегка отдирал доски, выносил тело и потом его сушил с помощью соды и соли в укромном месте на кладбище. Дело в том, что я специалист по кельтологии и, изучая кельтскую культуру, я заметил, что друиды в этой традиции общались с духами умерших… Они приходили на могилу и спали на этой могиле. Потом, когда я изучал культуру народов Сибири, конкретно – культуру древних якутов, там было то же самое, и я этим заинтересовался. Тоже стал спать на могилах детей, которые мне понравились. Ко мне стали приходить духи умерших детей. Я давно этим занимаюсь, около двадцати лет. Я проверял: то ли это бесы приходят, то ли это духи являются? Собирал информацию, которую мог. Потом по возможности перепроверял эту информацию. Я убедился, что духи умерших детей действительно ко мне приходят. Сначала я спал на могилах, затем, поскольку не на всех могилах было удобно спать, приспособился… Я начал переносить тела туда, где бы мне было удобно на них спать. Стал делать сушилки, тайники всевозможные. Потом количество детей все увеличивалось. Дело в том, что духи являются только в теплое время года, да в холодное время и сам на могиле не уснешь. И поэтому я стал понемногу их сушить, приносить домой. Я делал это скрытно, не торопясь, по одной кукле, так что об этом никто не знал. Я иногда нес тело пешком в рюкзаке, будто дачник, километров десять. А перед этим я изучил теорию, технологию мумификации по всем доступным книгам. Я изучил древнеегипетскую письменность. Я ездил в Москву специально изучать все это дело. Потом я ездил по различным областям России, постигал технику мумификации в разных грунтах, после настолько заинтересовался этим, что стал обращать внимание и на выдающихся людей, и в результате этого стал некрополистом.