Вскочив с дивана, сунула ноги в стоптанные тапки и зашаркала к двери. Посмотрела в окуляр глазка, увидела на лестнице незнакомую женщину лет пятидесяти, расплывшуюся, с двойным подбородком, но ухоженную, с аккуратно уложенным перманентом и накрашенную, в зеленом свитере домашней вязки и в линялых джинсах, некрасиво буграми обтягивающих толстые ляжки. Приоткрыла дверь:
– Вам кого?
– Вас, Лидия Андреевна, – дамочка резко распахнула дверь и выросла на пороге. – Извините меня. Я, наверное, не должна была приходить в ваш дом… Я мать мальчика, который был тогда с вашим. Вот посмотрите, – женщина протянула ей фотографию, на которой стоял совершенно домашнего вида юноша, угловатый, худенький, открыто с улыбкой смотрящий в объектив.
Лидия Андреевна никогда его не видела, но он бы не вызвал у нее никакой настороженности. Женщина осторожно захлопнула за собой дверь, выстрелившую со странным звуком осечки:
– Сережа не виноват в гибели вашего сына. Они дружили. Он не знал, что те двое идут на кражу. Он просто привел их погреться, так как на улице было холодно. Вашего сына не вернуть, а моего можно еще спасти. Вы же понимаете, что такое тюрьма… Его же там покалечат и физически, и нравственно. Он не выйдет уже оттуда человеком… Ему учиться надо, профессию получать. А там какая профессия? Вообще уголовником станет! Мы в таком ужасе! Его сломают там. Он у нас такой ранимый. Войдите в наше положение.
– Я в вашем положении оказаться бы не могла. Я в своем, – отрезала Лидия Андреевна, чувствуя, как удушливой волной в ней поднимается ярость, в висках бухает наковальней молот и липкий пот приклеивает водолазку к сгорбленному позвоночнику.
– Я понимаю, что вам сейчас и материально очень тяжело, мы с мужем подумали и решили сделать вам подарок… Если бы вы приняли эти деньги, вы могли бы сделать хороший памятник, куда-нибудь съездить отвлечься, положить их под проценты и жить на это в старости. Только скажите на суде, что вы знали Сергея как хорошего друга сына и Сережа никак не мог предположить, что события развернутся таким образом. Гришу не вернуть, но войдите в наше положение как мать, он у нас единственный, его спасать надо, а не убивать… Муж вот даже не пошел к вам. Сказал, что боится в ваши глаза смотреть, чтобы я уж как-то сама как мать с матерью… – Женщина раскрыла сумочку и вытащила из нее увесистый полиэтиленовый пакет, перевязанный розовой ленточкой от конфет советских времен.
Рука ее дрожала, как надломанная ветка на ветру, дрожь, похоже, что передалась всему телу, и оно заметно вибрировало, как перегруженная стиральная машина. Подкрашенные губы женщины некрасиво кривились, и видно было, что она прикусывает уголок губ изнутри и вся губа у нее в болячках, неровно закрашенных перламутром…
– Уходите немедленно! Или я вызову соседей и милицию – и вы окажетесь там же, где ваш сын… Убирайтесь, ну! – сорвалась Лидия Андреевна.
Женщина растерянно отступила на шаг назад, опустила руку с пакетом. Лидия Андреевна схватила эту жирную руку в предплечье, чувствуя под шерстью пуловера упругую неподдающуюся плоть, с силой ее ущипнула и начала выкручивать складку кожи, словно откручивала заржавевший вентиль. Женщина вскрикнула и вырвала руку.
– Ну, стерва! Убирайся, сволочь! Пока не убила, – подскочила к ней Лидия Андреевна.
Вцепилась в ее склеенные лаком волосы и начала мотать их из стороны в сторону, точно хотела оторвать еле висевшую на нитке пуговицу:
– Я тебе сейчас покажу, гадина!
Спекшимся в камень кулаком заехала даме в грудь, схватила за ворот, выглядывающий из-под свитера рубашки, услышав, как весело, будто горох, поскакали на пол пуговицы. Толкнула эту тушу всей скопившейся в ней ненавистью, пнула в толстый зад, перетянутый расползающимися по швам штанами, и захлопнула дверь, в изнеможении осев кулем на пол прямо под дверью. Привалилась щекой к холодной стене, чувствуя ее шершавость, напомнившую ей небритую щеку Андрея. Только щека у того была всегда теплая… И заплакала. Размазывала слезы по горевшему лицу, пытаясь его охладить, слизывала слезы языком с губ, чувствуя их морской вкус. Легла на пол, щекой на линолеум. Линолеум был гладкий и нежный, будто детская кожа. Только опять холодный.