Было страшно и непонятно, что в сущности мальчики, имеющие пусть и далекие от идеала дом и семью, не беспризорники, сбивались в стаю, оказавшуюся более хищной, чем волчья… Жестокость и отсутствие их раскаяния ужасало… Это были мальчики из тех, кого однажды она видела вывалившими из кинозала в дневное время, когда детям положено сидеть в школе: они взахлеб обсуждали, настолько был красив фонтан крови, брызнувший из какого-то героя фильма… Лидия Андреевна тогда отшатнулась от этой ватаги… А ее сына тоже почему-то потянуло в стаю, хоть и был он не стайным совсем.
Им дали немного: пять-шесть лет. Пять лет за зверское убийство… Адвокат ее после успокаивал: «Что вы, Лидия Андреевна, пять лет – это очень много, вот на моем прошлом суде убийце было тринадцать лет, так он получил максимальный срок – тридцать дней». Она хотела подать апелляцию, а потом вдруг поняла, что устала: она просто не выдержит новых судов и ей уже все равно: она нарастила толстенную кору, как пробковый дуб, и погибает теперь под этой корой от нехватки кислорода. Ей все труднее дышать, у нее по ночам приступы астмы, но она еще живет. Иногда ей самой странно, что она живет столько лет… Лет триста уже… Столько не живут, даже если несколько раз в жизни сдирают кору…
114
Тяжелее всего давались ночи. Днем она иногда совсем забывала о произошедшем. К вечеру же тени в тишине оживали по углам… Снова и снова продолжала она свой неоконченный разговор с ними. Голоса звучали так явственно, что хотелось себя ущипнуть. Возможно, что она проваливалась в кратковременный сон, а потом внезапно возвращалась в пустую холодную комнату, с трудом понимая, что близких нет. Только что были с ней – и вдруг растаяли, как мираж в пустыне… Она натягивала до подбородка скинутое одеяло, иногда даже надевала его капюшоном на голову, крепко зажмуривалась, пытаясь вернуть видения, но нет… Сон прошел, и мысли печальным караваном журавлей выстраивались в осеннем небе, низком и давящем, грозящем обрушить потолок.
«С любимыми не расставайтесь! Всей кровью прорастайте в них, – и каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг…» – все время крутилась эта строчка. Почему не почувствовало ее материнское сердце беду? Почему все казалось несерьезным, как сон, который можно с себя стряхнуть, встав под холодный душ, зябко ежась от ледяной лейки, напоминающей струи грозового ливня, неожиданно заставшего тебя на развилке трех дорог. Куда ни пойди – вымокнешь до нитки и тяжелый озноб, уже побежавший по позвоночнику к ногам, будет мелко раскачивать твое тело, будто молоточек будильника, что никто не сорвется успокоить, погладив по макушке.
Слезы высохли, вернее, влились внутрь, образовав в душе своеобразный грот, и неподвижно стояли в своем безветренном укрытии, тяжелые, как ртуть, и медленно отравляющие своими парами. Больше не плакалось. Она научилась жить со своей болью, как привыкают жить с раковой неоперабельной опухолью, радуясь каждому сумеречному рассвету, обволакивающему боль наркозом утреннего тумана. Жизнь за окном продолжалась, но она знала, что это уже не для нее солнце, вспыхивающее на каплях чистой росы, похожей на детские слезы, которые через час пропадут без следа.
115
И снова на земле люди провожали старый год. Праздновали шумно и весело. Громко кричали, радуясь приближению его конца, а, значит, и отпущенная им жизнь становилась на год короче. Снова улицы были наряжены в разноцветные огни, расцветающие хризантемами фейерверков, свисающие лианами с водруженных на площадях елок, перегораживающие небо над головой натянутыми гирляндами мигающих фонариков. На принаряженный город снисходительно смотрел раскрывшийся разрезанной дыней лик луны, странным образом увеличенный какими-то ледяными потоками атмосферы, втянувшими в себя свет взорвавшихся петард и бенгальских свечей, высвечивающих на мгновения детали возбужденных лиц перед тем, как кануть в небытие, оставить пустоту разоренного, неубранного дома: сдвинутую со своих мест мебель и горы немытой посуды, сваленной в раковину и на столе; песок у порога, принесенный на сапогах с посыпанных им тротуаров, напоминающий о тщетности минут, сбегающих тонкой, но неумолимой и не остановимой струйкой в песочных часах.