32
В тот вечер они опять разругались. Василиса сказала, что идет в кино на последний сеанс. Лидию Андреевну захлестнула налетевшая, будто штормовой ветер, ярость. Она сама не могла ясно назвать ее причину. Просто она представила, что ее девочка будет сидеть в обнимку в кинозале со своим никчемным новоявленным приятелем Илюшей, способным выдувать лишь мыльные пузыри и радостно подпрыгивать, видя их переливы… Он и провожать-то домой ее не пойдет, так как боится опоздать на последний автобус, уходящий в пригород, что почти город, но рядом с кладбищем, ощерившимся многочисленными мачтами вросших в ил суденышек. И ее девочка побежит одна по пустым и темным улицам… Нет, сначала он будет важно сопеть и гладить ее круглые коленки, потом положит свою грязную руку на ее грудку, а после, прежде чем вскочить в свой пригородный автобус, попытается измазать ее слюнями, в которых наверняка живет какая-нибудь гадость.
К тому же она сама же не была в кино очень давно. И ничего. В конце концов, она могла бы составить дочери компанию…
Ярость была огромная, страшная, накрывающая с головой мутной волной, захлестывающая лодку через борт и мотающая ее из стороны в сторону, заваливая то на один бок, то на другой, грозя перевернуть…
Теперь Лидия Андреевна уже и не помнит, какими словами она обзывала дочь и что ей кричала, только Василиса все равно нарочито хлопнула дверью, будто проводница задраила вход в вагон, уносящий дочь в неизвестном направлении…
Потом Лидия Андреевна разглядывала пять сизых синяков с лиловым отливом на предплечье дочери, напоминающих отпечатки пальцев на тетрадке первоклассника… Сначала она даже хотела ужаснуться, решив, что это сделал Илья, но потом поняла, что он ни при чем… Она даже вспомнила это ощущение нежной юношеской кожи, сжимаемой побелевшими от напряжения пальцами, пытающимися ее отжать, как белье. Ей страшно захотелось отогнать от себя эту всплывшую рыбину-картину, стукнуть старым веслом по вынырнувшей голове… Впрочем, это было уже не в первый раз и вполне привычно. Грозу ведь не вспоминают, а дышат посвежевшим озоновым воздухом, радуясь умытой листве и воспрянувшей, потянувшейся к небу траве…
Часов в одиннадцать дочь вернулась, мышью скользнула в свою комнату, долго там шуршала и не выходила в ванную. Лидия Андреевна слышала, как та наконец из нее выскользнула, но ярость уже ушла, и она просто не желала с дочерью разговаривать… Да и Андрей раздраженно подал голос:
– Оставь ее в покое и не затевай на ночь глядя скандал. Завтра рано вставать. Бессонная ночь никому не нужна.
Но ночь все равно была почти без сна. Лидия Андреевна лежала в кровати, слушала храп Андрея, еле сдерживаясь, чтобы не потрясти его за плечо, смотрела на пробегающие полосы света на потолке от припозднившихся машин и думала о том, что жизнь перешла перевал… Сначала она упорно поднималась все выше и выше, открывая для себя новые горные пейзажи, захватывающие дух своей непознанностью, а потом докарабкалась до маленькой скалистой площадки на вершине, на которой долго оставаться было невозможно, а можно только посмотреть окрест и осторожно начинать спуск. Как она хотела, чтобы Вася была счастлива… Но можно ли найти в нашей жизни счастье в замужестве? Даже с таким, как ее Андрей… Этот же Васин Илья вообще какое-то недоразумение… Была ли она сама когда-нибудь счастлива так, что прорезаются крылья и хочется лететь навстречу любимым и близким со сбивающимся дыханием, не обращая внимания на рассыпанные ветром волосы, часть из которых просто приклеивается, намокнув, ко лбу? Пожалуй, была… Она, действительно, была влюблена в Андрея. Нет, не правы злые языки, утверждающие, что она вышла замуж за городскую прописку, квартиру, дачу и машину… Ей очень нравился этот интеллигентный всезнающий отличник в очках, совсем не похожий на деревенскую пьянь их поселка. Он был, конечно, маменькин сынок, мягкотелый щуплик, но Лида понимала, что она никогда не будет им обижена. Она помнит то свое состояние неподдельного удивления, что она нравится Андрюше. Даже то, как галантно он пропускал ее вперед или подавал ей пальто, было для нее роскошным подарком. Она неловко подпрыгивала, пытаясь попасть в рукава пальто, которое Андрей уверенно держал в своих изнеженных руках с музыкальными пальцами, так похожих на женские. Он не был красив: маленькие сусличьи глазки через толстые линзы очков, заправленных в хрупкую серебристую оправу, скорее женскую, чем мужскую; уши локаторами; нос, приплюснутый патиссоном. Ей даже не очень было с ним интересно: разговаривать он не умел, держался очень отстраненно, по улице они гуляли с ним почти на метровом расстоянии, рассказывал он ей в основном о родителях и банальных ежедневных домашних хлопотах, в которые предки усердно запрягали его. Лиде было немного смешно слушать, как Андрюша жалуется на то, что папаша заставил его копать кружки вокруг яблонь. В то же время она радовалась тому, что раз он слушается отца, будет повиноваться и ей. Главное уметь дергать за нужные ниточки. Она знала, что он очень начитан, но почему-то очень редко говорил о прочитанном. Это спустя десятилетия она поняла, что в том был свой способ самозащиты: не допускать в свой внутренний мир из боязни, что будешь ограблен и разорен.