– Вставай! Ты меня слышишь?
Никакой реакции… Лидия Андреевна подошла ближе и стянула с дочери одеяло. Та даже не пошевелилась. У Лидии Андреевны тоскливо защемило сердце в нехорошем предчувствии. Она всматривалась в лицо дочери, словно в спокойное глубокое озеро в безветренную погоду, чувствуя, что стоит на насыпном песке, который в любую минуту может под тобой провалиться и засосать в глубокую воронку. Она сильно потрясла дочь за плечо, будто ветку с яблоками, которые другим способом не достать, та поморщилась, словно озерная гладь от брошенного камушка, но глаз не открыла. Сердце сорвавшимся камнем ухнуло в пропасть. Лидия Андреевна пошла за Андреем. Андрей, кряхтя, проследовал за Лидией Андреевной в спальню Василисы, осторожно, словно боялся спугнуть куропатку в зарослях, потрогал дочь за плечо, будто отводил куст, выросший на пути; погладил по лбу, ладонью перетекая на макушку, и покачал головой…
Вызвали «скорую». Пока она ехала, нашли в письменном столе пустой пузырек со стершейся этикеткой из-под старого транквилизатора, употреблявшегося еще свекровью.
В ожидании «скорой» Лидия Андреевна ходила по гостиной взад-вперед, будто работающий экскаватор. Время не остановилось. Оно шло и шло шагом человека, опаздывающего на работу. Но, видимо, на работу опаздывал только человек, а водитель автобуса давным-давно работал, и у него сейчас был перекур. Андрей, предположив, что «скорая» заблудилась в их дворах, вышел ее встречать на потемневшую улицу, пролившуюся темной струйкой чернил.
Наконец, Лидия Андреевна услышала топот ног, поднимающийся на их лестничную площадку, ровно всадники скачут с дурной вестью.
«Скорая» никуда Василису не повезла. Врач, пожилая женщина в изящных золотистых очках и со строгим пучком учительницы из гимназии прошлого века, сказала, что промывание желудка делать поздно. Лекарство уже всосалось…
– Ждите, когда дочь проснется. Потом поите как можно больше. Сделайте клюквенный морс. А пока пусть спит. Ваше счастье, что таблетки были старые. Ох уж эти молодые! Любовь, чай поди, несчастная… Где же им о родителях подумать!
34
Дочь почти не дышала. Серела на смятой подушке гипсовым лицом, похожим, наверное, на то, что бывает, когда делают маску с покойника на память… Синие губы, будто чернику ела, приоткрылись, обнажая бескровную пещеру рта в мелких сталактитах зубов… Она подумала, что у дочери был вечно насморк. Лидия Андреевна через каждые полчаса приходила в ее комнату, до головных спазмов всматривалась в любимое лицо, сливающееся с белым одеялом, в которое та была закутана, будто в снежный саван, пытаясь уловить заметное лишь материнским внутренним зрением колыхание жизни. Но даже ей все время казалось, что Вася уже там…
На третьи сутки Лидия Андреевна, наконец, сама провалилась в спасительный сон, навалившийся на нее, будто тяжелое теплое тело… Сон был цветной. Будто бы плыла она с аквалангом по диковинным коралловым рифам, очень боясь заглядеться на них, пораниться – и не всплыть… То тут, то там за красными кровавыми камнями проглядывали, будто недобрые предчувствия, тени огромных рыб, или шустрой стайкой выплывали серые малявки, напоминающие родных аквариумных гуппи, – ее спутанные мелкие мыслишки о конечности всего… Вода нежно обнимала ее, словно руки любимого, мутный солнечный свет слабо пробивался сквозь толщу вод, окрашивая жизнь в изумрудные тона, как в любимой Васиной сказке про Волшебника Изумрудного города. Тревога нарастала, ей казалось, что это расслабленное ее состояние вот-вот оборвется… Но свет откуда-то сверху упорно продолжал литься и играл на пузырьках воздуха, всплывающих на поверхность над ее головой, будто на осколках разлетевшегося стекла…
Вдруг Лидии Андреевне почудился родной голос, глухо доносившийся откуда-то с поверхности… Голос был упорный, он не затихал – исчезнув на минуту, возникал с удвоенной силой, словно дверной звонок, который трезвонил все громче и громче, если его не желали слышать. Лидия Андреевна резко тряхнула головой, отгоняя от себя этот звонок, будто ночную бабочку, бьющуюся о ее лицо, и выплыла из небытия:
– Варежки, варежки! Дай мне варежки, – капризно требовал голос.
Резко встав с постели, так, что комната медленно завертелась в танце на палубе судна, брошенного в открытое штормящее море, Лидия Андреевна прошла в комнату дочери. Василиса лежала мраморная с закрытыми глазами, подняв над головой руки, и делала вращательные движения кистями рук.
– Надень мне варежки! Варежки! Варежки! Варежки!