Она не знает: любил ли он свою жену, но по обрывкам его фраз и фрагментов поступков поняла, что он помогал той по дому, регулярно ходил за ребенком в детский сад и за продуктами, копал огород у тещи на даче и ездил с тестем на рыбалку. То есть был весомым элементом чужого семейного уклада. Сама же Лида была воспитана в понятиях, что семья – это святое, твоя половинка дается тебе одна на всю жизнь и надо терпеть все ради семьи. Конечно, случаются неправильные половинки, которые и не половинки вовсе, а так… Двое соприкасаются своими зазубринами, но чтобы подойти друг к другу, как ключ к замку… Стало быть: «На чужой каравай рот не разевай»…
Она и не разевала. А Андрей опрометчиво ей рассказывал с восторгом о своем старшем друге, ничуть не чуя забрезжившей опасности.
Однажды Андрей даже позвал его на шашлыки на дачу в их маленькую студенческую компанию. Было очень весело. Ребята наперегонки бегали в ластах: кто быстрее добежит до дерева и вернется обратно. Федор бегать отказался. Сидел в их веселящейся компании, то и дело взрывающейся фейерверком смеха. Был в толпе, но где-то далеко, смотрел отсутствующим взглядом на серебрящееся рыбной чешуей искусственное море, в котором купался оранжевый буек заходящего солнца; казалось, что он будто мерял шагами расстояние до этой береговой черты… Но по пробегающим по лицу теням, словно от света, выскальзывающего из горящих заплаток быстро сменяющихся окон бегущего состава, поняла, что он не на воду смотрит, а куда-то в свое прошлое, куда нет хода никому…
А потом он взял в руки гитару… И сердце заныло в тревожном предчувствии, что она, будто никудышный бродяга, завлекаемый русалочьим пением, попалась в невидимые тенета, которые натягивают с замиранием сердца и боязнью, что рыба проплывет мимо, не догадываясь о том, что рыба уже поймалась и запутывается в них все больше, погружаясь в неизвестность. Это она – звезда, что должна гореть в черной пустоте вечности, освещая дорогу сбившемуся с пути. Это об их несбывшемся: «Белой акации гроздья душистые ночь напролет нас сводили с ума…» Голос уплывал под черный купол неба, сердце сжималось в предчувствии боли, глаза всматривались до спазм и легкого головокружения в медленное перебирание струн… Почему-то подумалось: «Чем виртуознее скрипач, тем слаще скрипка стонет…» Несбывшееся вырастало, словно зачатый ребенок, но она знала, что родиться ему не суждено, и от этого слезы наворачивались на глаза – и они блестели в темноте, ровно роса на распахнутых цветах.
Она же – будто зацепила в бинокль его взгляд и медленно приближала и увеличивала смутное пятно лица. Он был чем-то похож на Врубелевского Демона. Те же смоляные кольца волос, пружинящие на плечах, в которых так и хочется запутаться длинным нежным пальцам, перебирая волосы, словно струны гитары. После она ощутит их упругую жесткость шерсти молодого барашка на своей груди. Те же черные, будто тлеющие угли, глаза, от порывов ветра внезапно разгорающиеся притягивающим и завораживающим свечением. Не тяни ладони – обожжешься, точно от внезапного первого поцелуя… После она долго будет вглядываться в блестящий антрацитовый их омут, разглядывая в них свое отражение и удивляясь ширине раскрывшейся диафрагмы зрачка, почти перекрывшего карюю радужку, похожую на прошлогодний лист из-под сошедшего снега.
А пока все галдели и веселились, нанизывая на шампуры кусочки мяса или ломтики хлеба, их глаза встретились… Молчаливый поединок… Кто первый уронит тяжелые веки и начнет сверлить свои старенькие измочаленные кеды? Не выдержала она. Опустила мохнатые ресницы, прогоняя стоявшее перед глазами видение. Темный магнит зрачков, неудержимо затягивающий в свой омут. Вот она уже барахтается в нем, пытается подгрести к берегу… Еще рывок, ну еще рывочек… Неудержимо тянет вниз, туда, где темная глубина и влажный зеленый свет, еле просачивающийся на дно сквозь толщу воды. Она безудержно молотит руками по ускользающей от нее поверхности, разгребает толщу воды изнутри, задыхаясь и сплевывая. Сердце бешено стучит, будто у убегающего от погони, кровь прилила к лицу, как после горячего глинтвейна с мороза… Силы на пределе, внутри дрожь, обморок и покорность: пусть все идет, как идет… поезда сходят с рельс под откос, а птицы путают время года и не летят на юг, оставаясь ждать продолжения лета.