В один отпускной и щедрый на тепло июль муж пригласил Федора к ним на дачу. На рыбалку.
В то лето Федора стало неожиданно так много, что он будто стал членом их семьи. Сидели за огромным дачным столом, хрустели прожаренными до костей окуньками, что свекровь обваливала в манке и жарила на подсолнечном масле так, что рыба была покрыта вкуснячей золотистой поджаркой и есть ее можно было целиком со всеми ее хребтами, плавниками и зарумянившимся хвостом. Слушала рассказы свекра о дачной жизни, что била здесь когда-то родниковым ключом еще до того, как она появилась здесь… Внимала философским разговорам мужчин, думая о том, что лучшего себе, наверное, и желать нельзя, но сердце почему-то все время тоскливо сжималось от мысли о том, что все в ее жизни пойдет теперь по правильному, заранее известному, накатанному многими маршруту… Нет уже того зеленого луга, похожего на футбольное поле, где шутя можно гонять мяч судьбы из стороны в сторону, смеясь и выбивая от другого игрока, что пинает и катит его ровнехонько по прямой… Вот ей нравится Федор, но и она мужняя жена, и у него семья, и они никогда не станут половинкой друг друга. Даже ночью, лежа между Андреем и стеной, по которой гуляли черные тени всклокоченных ветром деревьев, напоминая о том, что в нашей жизни нет ничего законченного и неподвижного, кроме конца, чувствовала всей своей обожженной солнцем знойной кожей не шершавую холодную стену, несущую легкое облегчение от боли своим прикосновением, а того, другого, что прикасается к этой стене с другой стороны…
А днем Федор разгуливал с удочкой в руках по намывным волжским дюнам, где ноги проваливались по щиколотку в песок, издавая легкий скрип кварца, пристально смотрел на нее, улыбался и приговаривал: «Ловись рыбка большая и маленькая…» Вытаскивал из воды резким и ловким движением очередного хилого окунька, жадно хватающего жабрами, похожими на открытые раны, гибельный, сухой и горячий, словно поцелуй, воздух.
А она сидела на песке, смотрела на ленивые волны от пробегающих моторок и быстроходных судов, нежно пересыпала влажной от пота ладошкой сухой золотистый песочек, будто просеивала его сквозь пальцы, представляя, что это минуты в песочных часах – одна похожая на другую, но вместе они складываются в неповторимую картину жизни, но, в сущности, совершенно неизменную от того, что какие-то песчинки в них меняются местами или даже уходят под воду, утрамбовываясь под ее тяжестью и втискиваясь между другими песчинками, такими же похожими одна на другую… Некоторые песчинки прилипали ненадолго к пальцам и ластились к золотистому телу, надолго запутывались в выгоревших волосах, набивались под купальник, чтобы оказаться потом в зеленых дебрях сада.
58
Осенью Лидия поняла, что беременна. Федор почти не появлялся у них, но иногда звонил и подолгу разговаривал с Андреем. Изредка она сама перебрасывалась с ним парой ничего незначащих фраз, что просачивались, как перо сквозь пожелтевший от времени сатин подушки… Мягко и уютно, но что-то царапает щеку своим острым коготком. И потом на щеке обнаруживаешь длинную свежую царапину. Она совсем перестала о нем думать. Ему больше не было места под солнцем в ее будущей жизни. Живот становился похожим на огромный надувной мяч, за который она держалась на воде, учась плавать. Сейчас она тоже крепко и осторожно держала надувающийся мяч, покачивающийся на волнах ее неустойчивой походки вразвалочку. Она думала, что этот мяч теперь ей придется осторожно подталкивать на воде, не отпуская его от себя в страхе, что он уплывет – и она, барахтаясь и разбрызгивая воду, будет хватать раскрывшимся для крика ртом воздух, прежде чем безвозвратно уйти с поверхности, отражающей полет облаков.
В конце марта родилась Василиса. Лидочка всматривалась в этот красный орущий комочек, весь в «пятнах аиста» с пухом одуванчика на темечке, и не понимала, что она теперь мама. Вставала в полусне ночью, выдернутая из недолгого рыхлого забытья надсадным плачем, кормила дочь, как будто подобранного на улице котенка из соски, чувствуя успокаивающее тепло родного тельца; качала, словно бескрайнее волнующееся море маленькую лодчонку, удивляясь тому, что это существо со сморщенной гримасой обиды и есть ее ребенок.