Осознание того, что она теперь мама, пришло тогда, когда начался мастит и пропало молоко. Она лежала в позе эмбриона на супружеской кровати, чувствуя, что вся горит и периодически проваливается в мутный и темный колодец душной летней ночи, которую неожиданно перерезали всполохи взрывающихся петард. Слезящиеся пятна огней двоились, троились, расплывались бензиновой пленкой по поверхности ее беспамятства. Грудь пылала, и от обжигающей боли, накрывающей ее с головой, будто мутная волна штормящего моря, не было никакого спасу – откатившая на мгновение волна захлестывала очередным брызжущим слюной взбесившейся собаки гребнем. Ее мотало, как поплавок, и никто свыше не пытался выдернуть удилище ловким взмахом.
Возвращаясь на мгновение из небытия, она внезапно подумала, как же ее дочь останется голодной, ведь она еще ничего другого не может принимать, кроме ее молока, что она пару дней назад легко сцеживала в простерилизованную баночку веселой струйкой, которая теперь пересохла от пышущего жара?
Этот проснувшийся страх за свое чадо больше из ее жизни не уходил, прочно поселившись в груди, сжимал сердце в постоянном предчувствии, что все счастье в жизни конечно и может оборваться в любой момент.
Спустя два с половиной года, заплетая Васины жиденькие обсеченные волосенки в тугие косички и вплетая в них голубые банты, похожие на пропеллер вертолета, Лида думала о том, что ее жизнь вот так же, как эти косицы, туго свита и скручена, чтобы не стать перепутанной ветром. Она жила с ребенком на даче, но и здесь весь ее день был подчинен строгому распорядку, нарушить который она была давно не вправе. Дочь приподнималась на носочки, пританцовывала на одной ноге, пытаясь заглянуть в серебристую гладь зеркала, отражающую ее широко распахнутые не по-детски серьезные небесно-серые глаза, в которых качалось и дрожало по одному солнечному зайчику.
У них снова гостил Федор. Дочь теребила его за линялую джинсу, задрав голову:
– Дядя Федор! А я красивая?
– Красивая! Очень-очень!
– Как мама?
– Как мама!
– А если мне волосы сделать, как у мамы, чтобы они на плечи дождем стекали, я буду красивее ее? Дядя Федор! Расплети мне волосы. Ты умеешь волосы распускать? Расплети, расплети, расплети! И чтобы бант рыжий был, как костер горит! А то папа не умеет.
59
Последнее лето декретного отпуска она провела не у мамы в деревне, а у родителей Андрея. Так захотел муж. Он уютней себя здесь чувствовал. Лето было на редкость сырым и прохладным. Шли не летние грозы – нудные осенние дожди, вколачивающие тебя своим бесконечным стуком по крыше в тоску и слезы. Детское белье по четыре дня проветривалось на веранде, но так и не высохшее переносилось к растопленной печке. Растопить печку – задачка была тоже не из легких. Дрова отсырели. Хворост, который обычно добавляли для растопки, только дымил, как гриб трутовик, выделяя едкий желтый дым, от которого на глаза набегали слезы, а горло заходилось в старческом спазматическом кашле. Для растопки использовали газеты, но они тоже только быстро тлели, чернея на глазах без огня и исчезая, как прошлогодний копотный снег. Когда же огонь наконец начинал робко перебирать клавиши хвороста, из не промазанных щелей печки начинал выползать кольцами змей дым. И только когда аккорды огня становились все увереннее, дым исчезал, оставляя в комнате горьковатый туман, что скорее пытались выгнать на улицу, но тот нашкодившей кошкой прятался по углам, забивался под кровать или терся о ножку дивана.
Федор охотно взялся помогать растапливать им печку. Даже сам колол во дворе дрова, складывая их под навесом у душа. Подолгу сидел на корточках перед распахнутой настежь дверцей, смотрел на зачинающийся огонь, поправляя кочергой свернувшуюся, будто листья от поселившихся на них гусениц, бумагу, помогая робкому пламени перекинуться на подсыхающий хворост. И потом, когда пламя уже весело начнет облизывать сучья своими горячими шершавыми языками, он будет подолгу смотреть в топку немигающим взглядом с черными расширенными зрачками, поглотившими собой всю радужку и отражающими, точно ночная вода, костер. Он почувствует, как тепло, словно от горячего чая с медом, хлынуло к лицу и растекается по сосудам, и примется думать о том, что судьба может пронести его мимо чего-то очень важного в жизни, становящегося таким дорогим и родным, что уже боишься потерять.