А потом Федор снова взял в руки гитару:
Монотонный осенний дождь стучал по крыше, как печатная машинка. Ей звонко подпевали многочисленные тазы и миски, хаотично расставленные по веранде. Кусты, заглядывающие в окна, опустили свои ветки, вывернули серебристую изнанку листьев и рябили от ветра, будто волны на море. Река почти скрылась за горизонтом. Вместо нее стояло облако водяной пыли.
У свекрови от застоявшейся сырости поднялась температура и начался сильный бронхит. Андрей повез ее в город.
А Лида тайно радовалась, что ее хоть несколько дней не будут рассматривать через лупу, совершенно забывая о том, что увеличительное стекло притягивает солнечных зайчиков, поджигающих сушняк.
60
Как случилось то, что случилось? Или это нудный осенний дождь виноват, капли которого рвались в дом, будто ночные бабочки на огонь, – вгоняющий в тоску и дающий остро почувствовать конечность и бессмысленность существования, несмотря на то, что вся жизнь была еще впереди и лежала, как сокровище на ладони, играя всеми своими гранями при свете розового ночника, а ребенок, захлебываясь родниковыми слезами, канючил сказку с хорошим концом?
Сказка была прочитана, но до конца было еще далеко… Веки тяжелели, длинноногие слова запинались хромыми ногами, голова склонялась на грудь – и потолок качался, будто в каюте. Отсыревший воздух заползал под шерстяной свитерок, совершенно наплевав на скрещенные руки, от холода обнимающие друг дружку, – руки, похожие на прибитые к рамам доски, защищающие от входа нежданных посетителей в опустевший надолго дом.
Бабочки, прятавшиеся при дневном свете по темным углам, внезапно проснулись, примагниченные ярким огнем. Обожгли свои шелковые крылья – и метались по комнате, будто слепые, натыкаясь на стены в выгоревших желтых обоях с белыми ромашками, аккуратно подклеенными лепестками взамен съеденных мышками в холодную и безлюдную зиму. Отражались от стен – и снова летели к оранжевому абажуру, ровно горящему, будто пламя в семейном очаге. Мохнатые их тени скользили по стене, завораживая вечной игрой света и тени.
Пламя абажура покачивалось в толстых стеклах очков, за которыми темнел черный омут расширенных зрачков, нырнуть в который было совсем не страшно. Черные локоны стекали кольцами телефонных проводов по тонкому женскому запястью с пальцев, запутавшихся в чужих и жестких волосах.
Ах, эти локоны… Их щетинковую жесткость рука Лидии Андреевны почему-то помнит до сих пор. Она любила позднее накручивать их на свой указательный палец, дивясь тому, что вот так же странно закручена наша жизнь. Она была по-своему привязана к мужу и, в сущности, ей было бы страшно потерять его и стабильность, что возникла в ее жизни после замужества. Почти во всем она была примерной женой, часто уступала свекрови и старалась беречь хрупкое равновесие в доме. Тогда зачем ворвался в ее жизнь Федор – и она даже не испытывает никакого страха, ходя по тоненькой жердочке над горной речкой? Вдруг оступится и покачнется, вытанцовывая на цыпочках по натянутой струне? Или внезапно съедет с горы какой-нибудь неуклюжий камень, сдвигая опору у качающихся мосточков? Почему недавно такой демонически загадочный и интересный Федор становится незаметно для нее родным человеком, которому хочется рассказать и весь прошедший день, и все свои нечеткие, будто в детском акварельном рисунке, мысли, сомнения и предчувствия?
Все случилось так, как будто и не могло быть иначе. Дождь посшибал все уже ватные яблоки на землю… Просто не могли две половинки разломанного от удара яблока не подкатиться друг к другу… Только ведь истекающий соком срез уже погрызен и черными муравьями сомнений, и мягкотелой улиткой долга… Пустое. Половинкам полностью не совпасть.
Но оказывается и это возможно с тобой: тебе нужны и тот, и другой. Любовь к одному не мешает привязанности к другому…
Ей казалось, что она слышит, как волны разбиваются о берег: большие, медленные, равнодушные; равномерно накатывающие один за другим валы, создавали иллюзию вечности. Этот бесконечный шорох медленно и неотвратимо приближающихся и подхватывающих тебя волн судьбы стал составляющей ее жизни, без которой она уже и существовать не могла. Тишина пугала.