Она была счастлива в ту зиму не только тем, что желанна и любима, но и тем, что у нее есть надежный семейный очаг, который пусть и не горит обжигающим пламенем, но тлеет ровно, постоянно мерцая в темноте раскаленными углями и храня накопленное за прожитые годы тепло.
Ноги больше не утопали в глубоких сугробах. Она летала над ними, лишь чуть прикасаясь каблучками к ослепляющей белизне. Просто отталкивалась от накатанного льда или наметенных сугробов и летела навстречу своим любимым, становясь легкой, как ажурная снежинка.
65
Перед самым Новым годом она пришла домой с работы – и услышала из кухни голос Федора. С замирающим сердцем, взбив волосы, поправив поплывшую за день косметику, влетела, пританцовывая, на кухню. Федор уплетал пожаренные мужем пельмени:
– А я вот тут новостью делюсь. Мне предлагают место доцента почти в Москве, в Подмосковье, конечно, с возможностью докторантуры. Хочу рискнуть попробовать себя на этом поприще. Там нам и квартиру обещают дать.
У Лиды внутри будто струна какая-то оборвалась, что звонко звучала несколько месяцев где-то в глубине. Звучала сама по себе, ее даже не надо было трогать пальцем, – точно эхо отражалось от многочисленных препятствий, образуя странный оркестр, рождающий свою новую неповторимую мелодию. И вот струна лопнула. На негнущихся ногах Лидия вышла из кухни и долго пускала в раковину воду в ванной комнате, пытаясь затолкать внутрь слезы, хлынувшие, будто вода в фанерную лодку, напоровшуюся на металлические останки.
После Нового года она стала ждать от Федора писем. Он никогда не посылал писем ей куда-нибудь «до востребования», всегда писал им вместе: «Дорогие мои… Обнимаю, целую…», но в строчке «Кому» неизменно стояло: «Андрею…» Один раз, когда муж был в командировке, она не выдержала и вскрыла конверт. Не взрезала письмо по краю, не отпарила нежный шов над плюющимся чайником, а, дрожа от нетерпения, поддела приклеенный краешек скальпелем – и отодрала с «мясом» от конверта. Письмо было как письмо. Федор писал о своих новостях, делился впечатлениями о городе, о работе в вузе, о коллегах и студентах. Лиде нравилось читать его письма. Они были написаны очень художественно, так, что перед глазами сразу вырастал сказочный театр из красочных декораций и теней, которые отбрасывали обозначившиеся сразу вещи, и немые люди, которым еще предстоит только выйти на сцену. Она так и слышала его язвительный баритон, долетающий через расстояние.
Аккуратно заклеить конверт не получилось. Разодранный слой старого клея почти весь был покрыт ворсом отодранной бумаги и заново не клеился; мазать конверт канцелярским клеем Лидия побоялась, хорошо зная, что тот может пожелтеть; аккуратно промазала часть, закрывающую конверт, ПВА, накапав его предварительно на полоску бумаги, и прижала, разглаживая конверт пальцем. Шов получился волнистый, выдававший Лиду с головой. Она даже хотела тогда просто потерять письмо, ничего не говорить о нем, но не решилась, подумав, что неполученное послание может как-то всплыть, и уж пусть будет лучше с покореженным швом, но будет. Однако муж ничего не сказал: то ли не заметил, то ли ему так было удобнее: не замечать.
В жизни Лиды не так уж много изменилось с отъездом Федора. Он по-прежнему иногда бывал у них дома, наезжая по праздникам или на выходные. Он изредка даже ночевал у них, когда приезжал один, так как с тещей имел натянутые отношения… Впрочем, она никогда не спрашивала о том, что могут сказать ему дома. Однажды она даже постирала и погладила ему рубашку: Федор ушел домой, оставив сорочку у них. Вернувшись через пару дней к ним, он, как ни в чем не бывало, переоделся в чистую рубашку, ничуть не заботясь о конспирации. Лида даже спросила его:
– Ты зачем рубаху надеваешь? Положи в пакет! Увидят – еще заругают…
– А… – Федор махнул неопределенно рукой…
Она старалась, как могла, ничем не выдать их любовь. Да, это была любовь, не страсть, не стихия, как река, вырвавшаяся из запруды и сметающая все на своем пути, – это была река глубокая и полноводная, но она текла в своих берегах, а вот подводные ключи бурлили, бурили воронку мутного омута. Федор же иногда будто забывал, что он – женатый человек и находится в гостях у своего друга. Пугал этим Лиду до внутреннего озноба: такого, как был тогда, когда она однажды наелась шампиньонов и точно покрылась изнутри гусиной кожей, а снаружи вся горела. Вырастал из-под земли, подкравшись беззвучно пантерой, делал резкий прыжок – и она оказывалась у него в объятиях. Стоял спиной по ходу движения в лодке, что мчалась по течению навстречу подводным камням, чуть лишь высовывающим из воды свои шапки. Стоял во весь рост, хотя и не раскачивая лодку, но и не гребя и не правя – куда вынесет, так был уверен, что мимо камней пронесет…