Она нисколько не испытывала угрызений совести, будто бы все в ее жизни было правильно; все, как нужно: та жизнь и эта жизнь… Она идет под руку с родным мужчиной в чужом городе. Гуляют, как влюбленная друг в дружку семейная пара… Лидочка шествует уверенной походкой любимой женщины, у которой все лучшее еще впереди. Это она стоит у входа в метро, до головных спазмов вглядываясь в черную толпу, вытекающую из подземелья, в надежде увидеть любимое лицо. Это она, легкая и прекрасная, бежит навстречу знакомой долговязой фигуре, раскинувшей в полете руки для того, чтобы крепко к себе прижать ее соскучившееся тело, поднимая на свою высоту, где летает синяя птица счастья. Это у нее сладко замирает сердце от того, что тяжелая мужская ладонь легонько погладила ее по волосам, а горячие губы целуют палец за пальцем на ее руке, выбирая из них самый любимый, с заусенцами, чтобы нежно облизать шершавым языком где-то в глубине рта, мягко обхватив теплыми губами, имеющими вкус недоспевших нектарин.
Пожалуй, ей было страшно потерять и того, и другого.
Ей совсем не нужна была эта любовь в засиженной тараканами общаге, но ей не хватало ощущения, что твою птичью трель не только слушают, возвращаясь из сна, но и понимают все пропетое, как свое собственное сочинение.
При всем при том, что у нее были благополучный дом и будущее, она продолжала жить в доме свекрови, как в гостинице, с чувством, что находится под постоянным ионизирующим излучением, пытающимся просветить ее насквозь и выявить притаившуюся опухоль. Вот смотрите: какой у нее скелет, и совсем не в шкафу, а тут в комнате, залитой солнечным светом, нанизывающим пылинки на свой расширяющийся луч.
Кем она была для Федора? Праздничным фейерверком, на минуту освещающим серые лица, замученные рутиной быта? Разноцветными огнями, сменяющими друг друга и окрашивающими тени на лице отблеском елочных гирлянд из фонариков, мигающих с частотой биения сердца? Она никогда не забудет тот испуг на лице Федора, когда она подошла к нему сзади, увидев склонившийся над книгой любимый затылок в Центральной библиотеке, где они договорились встретиться, и положила руки на сгорбленные плечи. Он тогда дернулся, как от электрического удара, воровато озираясь в сторону, совсем противоположную от нее, и сказал, что он скоро выйдет из читального зала и пусть она подождет его внизу. Как оказалось тогда, в том зале сидел его коллега с кафедры и Федор не хотел «светиться». Это было нормально и разумно, но почему-то сердце в горькой обиде, дрожащее, как вымокшая кошка, забилось в темный угол, уткнувшись носом в пыльную холодную штукатурку, и там сдерживало свои всхлипы, натужно качая пересыщенную адреналином кровь.
Пять лет тянулась эта ее жизнь с бегством в столицу и приездом Федора в гости. В очередное лето, катившееся по земле удушливым дымным клубком торфяных пожаров, Федор к ним на дачу не приехал. Их общий знакомый из той компании, где они когда-то познакомились под плач гитарных струн, сказал, что он развелся и женится на дочке какого-то босса из местной администрации… Через два месяца они получили от Федора открытку, в которой тот писал о своих непростых переменах в жизни: о том, что у него родился сын и о том, как все это тяжело, маленький ребенок… Открытка была вся помята, будто ее месяц носили в кармане брюк и постоянно нервно тискали в кулаке, засунув руку в карман. Край открытки был обожжен, словно ее держали над зажигалкой или свечой, собираясь спалить и не посылать вовсе, а потом пожалели написанных слов и послали по любимому адресу…
Слезы закапали, точно из распаявшейся газовой колонки, перегретой до плевания паром. Она чувствовала себя, как девочка в начале ее семейной жизни, стоящая посреди затопленной кухни и не знающая, чем и как собирать набегающую воду.
В тот день будто ампутировали половину ее сущности. Она знала, что уж ТАМ ничего нет и никогда не будет, но она чувствует, как болит отрезанная половина. Пустота ноет, токает, не дает спать по ночам, и она теперь нестерпимо боится произнести имя «Федор», когда Андрей ей жарко дышит в ухо.
Федор еще несколько раз звонил Андрею, но для нее это уже не имело никакого веса – веса, который она чувствовала, будто тельце птицы в ладони, что подняли с пола, когда та разбилась о стекло, заглядевшись на отражавшийся в нем полет облаков. Птица сидела нахохлившаяся, но живая, и почему-то не улетала – то ли не могла оправиться от удара, то ли переломала крылья и была больше не способна летать, а только могла падать камнем вниз, ровно сердце от горьких вестей.