Так или иначе, его жизнь оказалась теперь поделенной на две несмешиваемые части. Но будто в пароварке, в которой одновременно приготовленные блюда были тщательно разделены по разным этажам, аромат каждого этажа проникал в другой… С последнего этажа по каплям просачивался не только запах, но и вкус… Внизу была Лида и дети, незыблемая основа его благополучия, которая, как внушали ему с детства, должна быть крепостью и крепость эту надо строить по кирпичику, возя на себе тяжелые мешки песка и цемента, и катить по жизни телегу с камнями, точно коляску с младенцем: бережно и осторожно… Хорошо смазанный механизм, производящий мало тепла, но работающий бесперебойно. Он чувствовал себя вполне гармонично в этой жизни… Просто в серую, но мягкую и теплую, будто бабушкин пуховый платок, обыденность ворвались краски цыганских нарядов… Позолотите ручку! И у Вас будет впереди большая любовь, длинная дорога… к самому себе, тому, которого тщательно запирали в монашеской келье, набитой пыльными пожелтевшими книгами… Жизнь нуждается в острых ощущениях, иначе она угасает еще при жизни. А его жизнь искрилась теперь новогодним бенгальским огнем, от которого летели искры, отбрасывающие свой свет на все окружающие его лица.
Как будто раньше он видел мир сквозь грязные стекла, засиженные осами и мухами, и вдруг в окно кто-то бросил камень. Свет брызнул мелкими осколками, грозя поранить и изрезать… Он увернулся и от увечившего камня, и от мелких звенящих брызг, похожих на водяные капли, отражавших солнечный свет в его лицо, – и стоит теперь и смотрит на промытый от въедливой пыли мир, удивляясь яркости его красок.
Он чувствовал свою вину перед Оксаной, не перед семьей почему-то, и очень боялся, что однажды Оксана постучит в его дом, чтобы сказать: «Это мое. Отдайте! Я хочу быть полновластной хозяйкой…» И ему тогда придется объяснять, что двадцать лет совместной жизни так просто, как крошки со стола, не смахивают…
Он не особо скрывал свое увлечение на работе, не пытался конспирироваться. Зачем? Он видел теперь частенько не бумаги, испещренные чертежами и формулами, листая которые он обычно чувствовал азарт гончей, бегущей по следу, а склоненный над прибором женский профиль. Он осторожно обводил его по контуру любующимся издали взглядом, точно рисовал под копирку… Формулы становились куском бесформенной глины, расползающейся в его сильных руках. След обрывался, смытый неожиданно налетевшим грибным дождем… И хоть уже сияло солнце, след растаял и тоненькая прерывистая нить пульса, с таким трудом нащупанная им в мозгу, терялась безвозвратно. Хотелось только прижаться губами к затылку Оксаны, разрушив неподвижность ее волос, и замереть оглушенным их плеском…
Он думал о том, что любовь – это потеря контроля над собой и жизнью, что это – когда по бурной реке, через пороги и аж захватывает дух… Тебя просто несет, сносит неведомо куда… Нет, только не это… Счастливо лететь навстречу своей гибели, что вон уже маячит впереди острыми зубцами, перегородившими горную речку… Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет… Обойдет, любуясь притихшими низинами, ожидающими сходов снежных лавин, но не останавливающими своего буйного и опьяняющего цветения.
В жизнь вернулось очарование того времени, когда был свободен и юн – и вся жизнь лежала перед ним, как белый, разлинованный листок, на котором по аккуратным клеточкам можно легко было воспроизвести любую милую твоему сердцу картинку. Так, по крайней мере, казалось когда-то… Теперь он знал, что по клеточкам можно отобразить правильно только контур: того неуловимого дыхания жизни, что зовется вдохновением и даровано свыше, в этом тщательно выполненном рисунке не найдешь никогда. Он знал, что не свободен и уж тем более не юн… Но тревожное очарование того выпускного вечера, когда сладко пах жасмин, в чей аромат нежно вплетались нотки отцветающей сирени, в кистях которой с надеждой и замиранием сердца в очередной раз выискиваешь пятипалые лепестки и проглатываешь их, ощущая во рту сладковатый вкус, не уходило… Было что-то в этом его нынешнем времени от того, когда он утром проснулся после выпускного бала и с щемящей душу тоской разглядывал комнату, залитую послеполуденным солнцем… Вот и все… Школа кончилась. Он больше никогда не будет ходить по школьным коридорам, где малышня путается под твоими ногами, а звонок на урок пронзителен, будто сирена, чтобы быть услышанным в гвалте и визге куча-мала, собравшейся на школьном дворе. У него впереди новая школа и новая любовь, хотя соседка по парте, у которой он исподтишка сдувал математику и жиденький конский хвост которой, завязанный на боку пшеничной головы, все время падал в ее тетрадь, точно хотел смести набросанные в ней цифры и знаки, – та соседка не забудется никогда и будет его тревожить всю жизнь видением случайной встречи в толпе…