Встречаться было негде, Оксана жила с матерью… Иногда сажал ее в машину и они уезжали вечером недалеко за город… Вдыхал аромат ее молочной кожи, зарывался лицом в перепутавшийся шелк ее волос, целовал нежную раковину уха, пробовал горячим языком рубиновые камешки, горевшие в ушах, словно капельки выступившей крови, клевал их, как птица клюет просвечиваемые холодным солнцем осенние ягоды калины… Смотрел, не отрываясь, впитывал ее в себя, как лист поглощает воду… Оксана любила зажимать его голову своими ладошками, словно изолировала его от звуков внешнего мира, и подолгу смотрела в его глаза, сняв с них очки. Ее долгий взгляд был как дуновение теплого ветра, приносящего чувство размеренного умиротворения, но после продолжительной прогулки от него неожиданно чувствуешь резь в глазах… Иногда они недолго гуляли по лесу, вдыхая кружащие голову ароматы полевых цветов и трав или грибной запах прелой листвы, мягко пружинящей под ногами. Порой он принимался весело сшибать носком начищенного ботинка грибы-дымовики. Смотрели, как гриб взрывается и поднимается эфемерное облачко пыли, будто кольца папиросного дыма. Он подумал как-то, что вот и вся наша жизнь с ее иллюзорной любовью, вырвавшейся от намеренного или случайного удара чьего-то ботинка, рассеивается облачком пыли, роняя на землю свои споры, стекающие призрачным дымком.
Иногда сидели на берегу реки, равнодушно уносящей воду мимо них, всматриваясь в свое двойное отражение о двух головах… Изредка говорили. Он не мог вспомнить о чем. Разговор этот трудно было записать. Нужна была нотная бумага со скрипичным ключом в начале строки… Он глядел на воду и думал о том, что уже когда-то очень давно вот так же всматривался в неуловимое, переливающееся огненными осколками расплавленного стекла отражение двоих, которым неминуемо суждено разомкнуть объятия, чтобы вернуться с обочины на ровное широкое шоссе и влиться в поток машин, едущих в одном направлении…
Он будто хранил в темной комнате своей души точеную фигурку, покрытую фосфором, нежно фосфоресцирующую в темноте и освещающую цель. Как только он обнаруживал, что свет пропадал, иссякал в темнице без окон, без дверей, он на ощупь находил его и старался вытащить на волю, заряжая потоками солнечных лучей. Выискивал совместную командировку, очередной симпозиум или конгресс…
Теперь он старался прихватить ее в любую командировку с собой, ничуть не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Он снова чувствовал себя молодым и с удивлением думал, что жизнь только начинается… Гуляли в праздной толпе в обнимку, не боясь быть узнанными. Он даже доходил до того, что частенько в набитом автобусе по дороге к гостинице сажал Оксану к себе на колени, совсем не ощущая холодного сверла взглядов своих ровесниц, а чувствуя только тепло, разливающееся по телу, будто бы он сидел и отогревался в горячей ванне, наполненной чем-то пахучим и расслабляющим… Автобус подпрыгивал на разбитых дорогах, постоянно резко тормозил и замирал в ожидании, что зеленый кошачий глаз светофора поглядит снова из темноты, и также резко срывался с места, словно вспоминал, что куда-то может опоздать… Оксана подпрыгивала и елозила у него на коленях. Он почему-то вспоминал совсем маленькую Василису, как качал и подбрасывал ее на коленях: «По кочкам, по кочкам»… Только теперь его колени не разъезжались шутливо, имитируя падение с кочек в пропасть: знал, что не удержит, как удерживал дочь, а только крепче сжимал молодую женщину за ее осиную талию, осторожно погружая свое разгоряченное лицо в черный омут волос, медленно засасывающий и тянущий русалочьей рукой его все глубже туда, где очертания расплывчаты, а звуки от внешнего мира приглушены настолько, что кажутся шепотом прибоя, катающего гальку. Опять в воздухе пахло весной и буйным цветением, к которому теперь примешивался прелый запах прошлогодней листвы… Жечь костры не хотелось, не хотелось и сгребать эти прошлогодние листья, но он был уверен, что молодая трава пробьется сквозь них и так…