73
Он был благодарен Оксане за то, что она как бы от него ничего и не требовала. Она приняла его таким, каким он вломился в ее жизнь, вломился бесцеремонно, будто подвыпивший гость, прогуливающийся по развезенной осенними дождями проселочной дороге, которого вдруг качнуло и повело по скользкой глине в сторону, – и он сам не заметил, как очутился в чужом саду, полном поспевающих, но еще зеленых яблок в прозрачных каплях то ли росы, то ли дождя.
Думал ли он когда-нибудь о том, что Оксане может быть больно? Нет… Пожалуй, серьезно никогда. Он даже не отмахивался от этой иногда где-то возникавшей у него в подсознании мысли, начинающей виться над ним кругами, будто пчела: он старался не делать резких движений, просто не замечать ее – тогда не тронет и улетит. Он ласково сцеловывал соленые бусинки слез, напоминавшие ему брызги от нежного морского прибоя, чувствовал своими горячими губами слипшиеся ресницы, нежно щекотавшие его и возбуждающие, словно птичье перо, что жена любила выдергивать из царапающей ее щеку подушки и будить его дуновением пера по приоткрывшимся во сне губам.
Иногда ему казалось, что он для Оксаны так… стареющий фавн, решивший самоутвердиться и проверить, не отсырел ли порох в пороховницах, а сама она знает, что ГЛАВНАЯ встреча ее жизни еще впереди и ей совсем не нужен облезлый стареющей лев, больше похожий на домашнего раскормленного кота, которому не то, что мышей ловить неохота, но и от мойвы кости в горле застревают… Но по тому, как она иногда смотрела на него; как впитывала, будто воду из лейки, то, что он говорил; как удивленно и восторженно расширялись ее глаза, словно у ребенка, сидящего на новогоднем представлении в полутемном зале, освещаемом попеременно вспыхивающими цветными прожекторами, он думал, что она тоже неравнодушна к нему. Думал с изумлением и благодарностью. Как странно устроена жизнь!.. Когда казалось, что все в твоей жизни катит по заботливо проложенным родителями рельсам, когда любой шаг в сторону равнозначен катастрофе, крушению, сходу под откос, груде искореженного металла и искалеченных жизней, вдруг выясняется, что можно премило ехать благополучно по рельсам дальше, про себя зная, что запасной путь есть, надо только вовремя успеть перевести стрелки. Или даже сделать передышку на станции, когда поезд отгоняют на запасной путь, чтобы загрузить топливом ночью, когда все спят и думают, что продолжают двигаться в нужном направлении…
Как-то Оксана сказала ему, что он – крошечный островок в ее море жизни, на который ее неожиданно выносит. Она ощущает, что вдруг начинает шкрябать ногами дно, а потом и вообще выбирается на маленький кусочек суши для передыха, с удивлением чувствуя, что этот островок качается, точно болотная кочка, да и вообще того и гляди его совсем захлестнет поднимающейся волной.
Он жил с ощущением, что не сегодня-завтра Оксана ускользнет из его жизни, точно намыленный мячик, весело вырвавшись из его рук и запрыгав по дороге жизни в объятия своего ровесника, предложившего руку и сердце.
74
Но Оксана никуда не исчезала из его жизни. Похоже, она уже чувствовала себя в ней хозяйкой. Он с удивлением стал замечать в ее голосе нотки собственника, который, правда, боится, что государство в очередной раз заставит его оформлять по новой документы, без которых эта собственность снова оказывается недействительной. «Это мое, моя территория, мой любимый» – будто собачонка запрыгивала на хозяйскую постель и чувствовала себя оскорбленной, если на ней оказывались табуретки кверху ножками, предусмотрительно оставленные Андреем…
Как-то так для него самого незаметно оказалось, что Оксана теперь частенько подводила его к принятию какого-то решения на работе. Она в ярких красках описывала ему то, о чем он только догадывался и что происходило у него за спиной… Она давала ему советы – и все чаще они имели приказную нотку. Она без стука входила к нему в кабинет, бережно отодвигала его бумаги, будто возвращала на место сдвинутую повязку на поврежденной конечности, вскидывала на него свои распахнутые глаза, которые ему все чаще казались озерцом гейзеровского происхождения, вскипающим в глубине пузырьками извергшегося под землей вулкана. И снова жизнь искрилась и пенилась на солнце, будто шампанское… И снова он плыл в теплой струе подводного течения, весело щекотавшего загрубевшую кожу…