Иногда его охватывал страх, какой бывает, если посмотреть с высоты горного хребта вниз. Вся лежащая перед ним жизнь казалась отчетливой и мелкой, игрушечной даже. Хотелось поскорей отступить назад и не рассматривать простершиеся взору окрестности. И это все? Холодный сквознячок змеей скользил по его позвоночнику от мысли, что однажды его роман станет известен дома или Оксана захочет легализоваться окончательно. Он был словно мальчишка, что прятал от домашних в кармане пиджака первые закуренные сигареты, завидев приближающихся взрослых, но успев насладиться несколькими затяжками и уже привыкнуть к куреву настолько, что завязать невозможно…
Подчас он с удивлением наблюдал за Оксаной – и ему казалось странным то, что он находил в ее поступках и словах умудренность возрастом. Откуда? Откуда у нее эти суждения завершающего свой жизненный путь, конец которого вон уже виден у кромки поблескивающего стальным холодом океана на краю земли… У него в ее возрасте этого не было. И у Лиды не было. Другое поколение? Или это он перелил в нее, будто пойманная мудрая змея в подставленную чашу, целительный в микродозах яд?
Так или иначе, но Оксана мудро делила Андрея с его семьей и не собиралась ничего разрушать…
Иногда вечером он набирал номер ее телефона и молча клал трубку, услышав любимый голос и ее дыхание. Несколько раз у него было так, что трубку на том конце провода никто не брал… Он места не находил себе тогда, не спал, долго ворочался с бока на бок, будто тюлень, выползший на сушу, представляя Оксану в объятиях молодого соперника. Пару раз он не выдержал и спросил, где та была, на что получил ответ, что дома: просто телефон не работал… И вообще, почему это она должна перед ним оправдываться, когда он спит под боком своей жены?..
Обида и ревность захлестывали его волной от теплохода, прошедшего где-то за пределами его видимости, он терял управление – и лодку его мыслей начинало медленно крутить на том месте, где Оксана обвивала своими русалочьими руками шею другого.
Он совершенно не мог тогда работать, становился рассеянным, не слышал, что спрашивали его подчиненные, раздражался… Оксана как-то сказала ему:
– А ты не думаешь, что я теряю с тобой время? Годы уходят… Уж не решился ли ты уйти из дома?
Он тогда замер, будто заяц под кустом, увидевший промелькнувший лисий хвост. Нет. Он и не думал выбирать из этих двух женщин, как не выбирают из двух своих детей или родителей. Выбери он одну из них, он бы ампутировал часть себя – и стал бы покалеченным уродом, все время ощущающим свой пустой рукав и пустую штанину… Ему даже на костыль упереться было бы нечем.
Оксана испепеляла его своими горящими глазами, протыкала насквозь, словно тоненький ломтик хлеба металлическим прутом для поджаривания над высунутыми языками костра.
Порой он спрашивал себя: настолько ли его жена мудра, что делает вид, что ничего не замечает, или она и вправду ничего не подозревает, или просто боится, как и он, смять и испачкать их накрахмаленную и отутюженную жизнь? Так или иначе, но после своих командировок он с усердием преданной собаки, возвращающей хозяйке кинутую той палку, принимался за дела по дому: занимался с детьми, ходил с ними на прогулки, делал мелкий ремонт, таскал сумки из магазина, прибирался в квартире и даже иногда готовил что-нибудь вкусненькое, чему мать успела его научить.
Жизнь, вышедшая было той весной из берегов, вошла в свое русло и текла с такой скоростью, что плыть не по ее течению стало невозможно и бессмысленно. У Оксаны появлялись какие-то мимолетные молодые люди, что долго не задерживались подле нее: неминуемо относило в сторону. Он знал, что она страдала от этого и хотела бы найти достойную замену ему, которого считала безнадежно женатым и которого не желала видеть стареющим рядом с собой еще молодой… Так и жили одним днем, что длился не один год, прочерчивая на ее лице первые нестрашные морщинки, будто на земле, пересыхающей на полуденном солнце, которые расправлялись с оседающей под утро росой.
По осыпи…
И я одна в июльском рае.
Родных зову – не дозовусь.
Я продолжаю бег по краю,
И все ж когда-нибудь сорвусь…