Сын теперь должен был быть всегда под рукой, будто носовой платок, чтобы вовремя промокнуть набухшие влагой глаза. Часто она сама, не дождавшись от него ответа, принимала нужное решение, но ей было легче это сделать после того, как она посоветовалась с сыном. Будто бы они вместе принимали это решение.
В то же время чуткое материнское сердце чувствовало, что ее сын многое ей не рассказывает. Она пыталась несколько раз расспрашивать его, но натыкалась на грубость:
– Отстань! – нередко слышала она. – Поговори с кем-нибудь другим.
Обида нарастала в ней удушливым затишьем перед грозой, прорывающимся молнией, расколовшей уже где-то вдалеке горизонт.
– Смотри! Не будет меня, как отца, пожалеешь!
Сын глядел на нее глазами испуганного кролика, прижавшего уши. Мгновенно грустнел, пухлые его губы начинали нервно подергиваться, взгляд устремлялся в бесконечность, весь он будто съеживался и становился похож на ребенка, потерявшего маму в толчее магазина.
77
Весной, когда снег медленно сходил с лица земли, тут и там оставляя траурные ленты от впитавшихся в оседающие сугробы выхлопных газов и смога заводских труб, когда то и дело принимался моросить не по сезону нудный дождь, что вполне резонировало со звучанием струн души Лидии Андреевны и соответствовало ее настрою вступить в серую безрадостную осень, осень деревьев, потерявших все свои листья и стоявших теперь одинокими и голыми, готовыми стеклянно зазвенеть от наступивших холодов, и все она делала по инерции, с трудом переползая изо дня в день, когда перемерзшая резина губ утратила свою эластичность и перестала складываться в улыбку, она вдруг обнаружила, что ее сын все время улыбается. Улыбка эта возникала у него спонтанно и была похожа на солнечный луч, пробивающийся между двумя тяжелыми пыльными шторами. То, что сын рассеян, ничуть не удивляло ее, она сама могла засунуть книгу в шифоньер, а расческу в кухонный буфет, одеть кофточку наизнанку, а правый тапок – на левую ногу. И не то чтобы она была всю жизнь рассеянной, нет… Это последние события ее жизни никак не отпускали ее и будто невидимые нити, притягивающие марионетку, тащили ее за собой. Сама Лидия Андреевна была здесь, а ее мысли там, где ее близкие стремительной походкой уходили от нее, словно вырванный из рук налетевшим ветром воздушный шар. Так и ее сын не слышал материнских слов, погруженный под воду своих мыслей, и это давно не удивляло ее. Она могла разглядеть лишь пузырьки на поверхности, которые он выдохнул. Когда он выныривал на воздух, поднимал свои близорукие глаза на нее, щурясь, будто от солнца, и спрашивал: «Что? Что ты сказала?» – это вызывало в ней только жалость и гордость, что ее мальчик, ее кровинка страдает так же, как и она. Они будто сообщающиеся сосуды, содержимое одного тут же перетекает в другой. У них общая боль, общие воспоминания, потери и жизнь, которая еще продолжается. Но то, что сейчас он не слышал ее, потому что у него появилась своя отдельная и тщательно скрываемая от нее жизнь, было очевидно. Нездешняя улыбка блуждала по его лицу, ее мальчик парил где-то высоко в облаках – и материнское сердце екнуло в предчувствии новой потери. Было ясно, что сын влюблен, и, видимо, взаимно.
78
Он все время убегает от нее и никак не может убежать. Он завтракает с ней и ужинает… Она запрещает ему есть жареное и соленое. Она провожает его в институт, если сама не убегает раньше него. Она слушает все его телефонные разговоры и частенько вставляет свои реплики. Когда он говорит по телефону из своей комнаты, то слышит, как матушка осторожно поднимает трубку: в трубке тут же начинается треск и голос собеседника доносится, будто издалека, по междугородней связи. Она начинает звонить его друзьям, если он где-то задерживается. Она роется в его бумагах и ящиках письменного стола. Она не выпускает его из дома в межсезонье без шапки, поэтому ему приходится выходить в шапке и за углом дома эту шапку снимать. Она знает все его рубашки и говорит, что ему куда надеть. Он получает от нее хозяйственную сумку и тюк с бельем в прачечную… Она вручает ему квитанции за квартиру и телефон. Она просит его сходить починить обувь.
Он, конечно, понимает, что ей сейчас очень тяжело, но нельзя же вцепляться в него так, что он оказывается, будто замурованным под обвалом из бетонных плит, обрушившихся при землетрясении. Вроде бы и жив, а пошевелиться и выбраться не можешь.
Он был одинок, и лишь внимательный материнский взгляд сопровождал его повсюду. Это было так невыносимо, что его одиночество постоянно обнажали. Ему хотелось спрятаться, зарыться, как ракушка в ил, стать лягушкой, напоминающей прошлогодний лист или камень, неядовитой змеей, похожей на палку, мирно лежащей на обочине у тропы. Расспросы матушки злили его, и он не мог сдержаться, чтобы не ответить таким тоном, что расспрашивать его пропадало всякое желание. Он знал, что он единственное, что осталось у нее, и она безумно его любит, но любовь – это власть, а всякая власть парализует. Он, будто бабочка, запутавшаяся в паутине ее любви. Эти шелковые нити налепились на крылья – и он может ими только подергивать, что напоминает мелкое трепыхание, трепет, страх и невозможность лететь туда, куда глаза глядят…