– Ну, что встал, как витязь на распутье? – Снимай свои доспехи! Жарко же!
Мягкая ладонь скользнула ящерицей под рубашку, сноровисто расстегнув две пуговицы. Гриша застыл, будто парализованный, чувствуя, как муравьи переползли ему на грудь. Его рубаха подбитой дичью полетела на диван.
Мария положила руки ему на плечи – и теперь они танцевали так. Ему пришлось приобнять ее, и положить руку на ее талию, напомнившую ему горлышко кувшина. Он еле дотрагивался до нее, словно боялся обжечься, чувствуя, что белоснежная кожа тоже может обжигать, как снег, если вывалиться в него из парной.
Дальше он плохо что помнит… Кажется, Мария его отпустила, и ей опять стало жарко, пенное кружево поплыло лебедем на софу. Следом полетели коршуном джинсы. В ухе снова противно запищали комары, да так громко, что музыка стала лишь аккомпанементом к их сольному номеру; муравьи, прочно обосновавшиеся в глазу, выстроили свой муравейник – и его серый холмик стал медленно заслонять эту полутемную комнату; летающую розовым фламинго по кругу девушку; тени на полу, сломленные стеной, которые тоже куда-то перемещались вместе с ковром на стене, с которого лениво взирал на их танец тигр, готовясь к прыжку; дрожащий огненный язык камелька, облизывающий девичье тело.
Очнулся он на диване. Женское лицо участливо заглядывало ему в глаза. Лицо было так близко, что он мог разглядеть его без очков. Зеленые глаза превратились в черный колодец с поросшим мхом срубом. Тушь скрошилась с ресниц – и казалось, что у девушки лежат под глазами большие тени, впитавшие всю угольную пыль шахтерского поселка. Волосы девушки растрепались и забавно щекотали его лицо. В глаза почему-то бросились два замазанных прыщика: на носу и на правой щеке. Шелковая ладонь девушки гладила его по волосам, как гладила иногда мама. Девушка участливо спросила:
– Ну, как? Полегчало? Я не думала, что ты такой впечатлительный! – и засмеялась хрустальным смехом, точно зазвенела стеклянная люстра с висюльками, раскачанная сильным сквозняком.
– Это спазмы от духоты, у меня бывает, вегетососудистая дистония, – буркнул он, придавленный ее телом, напрягаясь стальной струной от непостижимости происходящего.
Все произошло так быстро и так просто. Прежде чем он успел подумать, что перед ним доселе незнакомая и жизненно необходимая задача, руки девушки беспечно и непринужденно скользнули по нему, словно играя гамму на клавишах рояля, пробежали по его ребрам и порхнули вниз, беря аккорд.
Он позволил своему телу соскользнуть с ее тела и, устало вытянувшись рядом с ней, подумал, что он отдыхает после многомесячного бегства от себя и матери. Потом они целовались, гладили и ощупывали друг друга. Присасывался к ее податливой коже. Губы девушки ночной бабочкой тыкались и плутали по его телу, руки и ноги обвивались удавом вокруг него, змеиный язычок исследовал пещеру его рта, переползая через валуны зубов. Это была длительная и восхитительная своей новизной пантомима ласк.
Вдруг Гриша вспомнил, что не позднее десяти должен быть дома, испуганно вскочил, как после ночного сна, разбуженный трезвоном будильника, не понимая, где он и что с ним, и начал, щурясь, озираться вокруг и растерянно шарить руками по полу в поисках очков. Нащупав очки, водрузил их на нос и стал судорожно подбирать разбросанную одежду. Мария стояла рядом, смотрела участливо, комкая рукой ворот наброшенного махрового халатика. В дверях на прощание поцеловала его в щечку, не в губы, – как будто провожала его каждый день и как это делала ежедневно мама.
Он вышел в набухший мартовской влагой ночной город, блаженно улыбаясь и жадно затягивая в легкие вкусный весенний воздух, – тут же ступил в огромную лужу, растекшуюся у подъезда и подернутую тонким хрустнувшим под ногой ледком, чувствуя, как студеная вода пропитывает его старенький разношенный ботинок, и подумал, что жизнь все-таки удивительная штука, если в один миг все меняет, будто виртуоз-иллюзионист. Прыгая по лужам и разбрасывая во все стороны хрустальные брызги, летел по улице на вырастающих за спиной крыльях, не замечая коченеющих ног и торопясь успеть вовремя домой, радуясь той невесомости и беззаботности отношений, в которые он вступил, как в теплую летнюю воду.
81
Однако скоро ему стало ясно, что та теплая летняя вода ушла в грунт обыденности и стала похожа на глину, которая налипала на ботинки – и они становились с каждым шагом все тяжелее.