Так ее неожиданно повзрослевший сын начал бегать по киоскам и предлагать на реализацию чай. Киосков стало много. Они росли как грибы на влажном и теплом грунте, через каждые несколько метров, так что особой необходимости в автомобиле не было. За лето он заработал существенную добавку к семейному бюджету, позволившую ему даже купить новые ботинки и куртку к началу учебного года. После занятий подрабатывать было тяжеловато, он очень уставал, осунулся и похудел. Он часто теперь не успевал делать домашние задания к практическим занятиям и приходил на них, чувствуя себя гостем, случайно забредшим в спальню к хозяевам. Домой он теперь возвращался почти каждый день после десяти вечера – и тотчас сваливался и засыпал мертвым сном, лишь наскоро умывшись и даже не перекусив. Лидия Андреевна несколько раз заставала его лежащим поперек кровати в уличной одежде. Присел, чтобы облачиться в домашнее одеяние, – и провалился. Он стал раздражителен по мелочам и вспыхивал, будто стружка, к которой поднесли спичку или направили сфокусированный поток солнечного света… Правда, его взвинченный тон касался лишь Лидии Андреевны и немногочисленных его товарищей, с Машей же он по-прежнему заливался по телефону соловьем. Лидия Андреевна еле сдерживалась, чтобы не ворваться к нему в комнату и не прекратить его птичью трель какой-нибудь просьбой. Однажды она все-таки не выдержала, заглянула в комнату к сыну и изрекла: «Хватит! Кончай трепаться, мне надо позвонить!» Сквозь стекла роговых очков сына сверкнули две молнии, и он заорал: «Закрой дверь!» Аккуратно, будто боясь ушибить, положил трубку на стол, брошенным камнем подлетел к Лидии Андреевне и буквально вытолкал ее из комнаты, взяв за сгорбленные плечи.
86
И все же теперь он, почти не таясь, мог разговаривать с Машей. Теперь она изредка бывала у него дома. Видеться они старались, пока Лидия Андреевна была на работе. Все было бы прекрасно, если бы Гриша не нервничал. Он даже открывал дверь в коридор, объяснив, что не закрывает ее специально, чтобы мама не подумала чего-нибудь плохого о них. Хотя Лидия Андреевна и была у себя на работе, она как будто все время находилась около них: вплывала шаровой молнией и зависала в уголке около шкафа. Не она за ними наблюдала – они за ней следили со все усиливающимся страхом за ее перемещениями огненной медузой. До кого дотронется и кого спалит? Им казалось, что она слышит их, и говорили они всегда приглушенными голосами, будто боялись ее разбудить. Когда Гриша обнимал Марию, она казалась ему холодной, словно ящерица, пригревшаяся на солнцепеке. Раз – и выскользнула, а он сжимает в кулаке только ее безжизненный хвост. Вместо всех радостей райского сада, они растерянно и натужно болтали, с трудом находя тему, блеснувшую, как янтарный камушек среди обкатанной гальки, но тут же теряли ее из виду, переключив на минуту свой взгляд на серую входную дверь, за которой им слышался ропот волнующегося моря. Они непрестанно следили за движением часовой стрелки, перескакивающей с одного деления циферблата на другой, будто Гришины пальцы с позвонков его любимой. Примерно за полтора часа до возвращения мамы Гриша начинал нервничать, не зная, как выпроводить девушку, чтобы не выглядеть смешным. Его тревога становилась все сильнее, он чувствовал себя школьником, гасящим недокуренную сигарету и прячущим ее в карман при виде завуча на задворках школьного двора, почуявшим запах прожженной подкладки.
Так и в тот раз он вскочил и судорожно начал одеваться, запутавшись в вывернутых рукавах рубашки. Рванул молнию на джинсах, с тоской поняв, что она съехала с рельс… Маша будто решила поиграть с ним и сладко потягивалась на тахте, выгибаясь, как кошка сфинкс. Закинув ногу с ноготками, похожими на облетевшие лепестки жасмина, смотрела с насмешкой на Гришу. Гриша чувствовал себя пассажиром в самолете, бегущем по взлетной полосе и неожиданно накренившимся набок: смешались и чувство радости, что миновала неизбежная беда при посадке в чужом городе, и досада, что прилета не будет.
– Пора, красавица, пора, – заканючил он, – она уже через полчаса может вернуться, если в магазин не зайдет.
– Ну и что? – ответила Маша – но все же разомлевшей ото сна кисой рывком поднялась и стала, как в замедленном кинофильме, собирать разбросанную по комнате одежду, любуюсь на свое отражение в огромном зеркале шифоньера.
Исчезла за пятнадцать минут до прихода мамы, оставив Грише не выветрившийся цветочный запах духов, уводящий за собой по тропинке через рощу воспоминаний в лето; взъерошенные чувства и саднящую, словно разбитая коленка, досаду на то, что не умел бегать. Однако на другой день Гриша уже скучал по Маше и злился, что не может жить в своем доме не как квартирант у матушки.