Лидия Андреевна не любит вспоминать тот год, когда родился Гриша и она окончательно перестала принадлежать самой себе. Она снова была шестеренкой в отлаженном механизме, что бесперебойно крутился, с каждым кругом приближая ее к концу, за которым темнота угольной шахты и больше ничего. Она опять жила, будто в черно-белом сне, на минуты проваливаясь в цветное забытье, из которого ее неожиданно вырывал требовательный плач ребенка. Андрей больше не помогал ей и не вставал по ночам, как было, когда родилась их дочь. Он стелил теперь свою постель в гостиной на диване, объясняя это тем, что не может работать не выспавшимся и с головной болью, сверлящей электродрелью затылок. По выходным он теперь тоже частенько уходил на службу, оправдываясь тем, что нынче он должен содержать четверых. Если же оставался дома, то долго спал, вставал и шел в гараж, либо уезжал на дачу даже в такую погоду, в какую они раньше не ездили никогда, мотивируя это тем, что там много накопилось дел, которые трудно будет завершить, когда туда привезут двоих детей.
Она не заметила, когда в ее жизнь вернулся свет. Будто это был какой-то плавный переход, как туман медленно рассеивался. Но теперь это был ровный, спокойный свет восходящего солнца, свет оранжевого абажура над кухонным столом.
Теперь она просто не представляла, что ее мальчика могло бы не быть. В ней проснулась такая нежность к этому почмокивающему существу, что казалось, что сердце разорвется от переполнявшей его любви, как тонкое стекло сосуда, в котором начал оттаивать лед.