Второй рисунок уже куда лучше. Предыдущие пять я наверняка успела порвать и выбросить, не удовлетворенная их идеальностью.
За вторым нахожу третий, четвертый, пятый. И везде этот мальчик, получающийся у меня с каждым разом все лучше. Вот он в лесу, возле здания школы, в пруду, который еще не успел превратиться в болото. Множество и множество ракурсов.
Я вытащила все содержимое своего потайного ящика и, опустившись на пол, рассыпала листки по полу, осматривая каждый.
Это выглядело как наваждение. Неужели я, сама того не замечая, все это время сохраняла память о Марке в ящике своего стола?
Почему я раньше не обращала внимания на то, что образ на моих рисунках всегда повторяется? Почему, как нормальные девочки не представляла саму себя героиней своих картин? Почему всегда это был он? И почему, не смотря на все это, в реальности я его не узнавала?
Как так?
Взявшись за голову, я закрыла глаза. Воспоминания, хлынувшие в мое сознание, грозились окончательно свести меня с ума. Все это было слишком невероятно, чтобы быть правдой. И все-таки это было так.
Я провела, кажется, половину ночи, копаясь в своей памяти. Я перебирала рисунки, читала записи в своем детском дневнике, листала старые тетради, пытаясь найти еще что-то. Я будто по кусочкам собирала паззл, который когда-то случайно рассыпала по всей комнате.
Я поняла, что уснула, лежа прямо на полу, только когда сквозь сон услышала протяжную трель дверного звонка и мамины шаги. Вчера, выходя из комнаты посреди ночи, я не стала закрывать ее на замок, поэтому мама, аккуратно приоткрыв дверь, смогла заглянуть ко мне.
– Дана? – произнесла она тихо.
Я медленно открыла глаза. Вокруг снова было светло. Мое тело, уже привыкшее к тому, чтобы спать на твердой поверхности, даже не особенно затекло. Хоть какой-то плюс от тех ночей, что я провела лежа на старой больничной кушетке.
– У тебя тут словно ураган прошел, – продолжила мама, мягко улыбаясь. Осторожничала.
– Нашла вчера кое-что.
Она открыла дверь пошире и вошла в комнату, оглядывая рисунки, среди которых я провела эту ночь.
– Откуда все это? – спросила она, наклонившись и взяв с моей кровати два особенно впечатливших меня портрета. Один из них был самым последним. Я сделала его в пятнадцать, после того нападения возле школы. С тех пор тот ящик стола я больше не открывала.
– Я рисовала это в течение нескольких лет, – ответила я, потирая шею.
– Сама?
Я кивнула. Лгать было не за чем. Я была уже достаточно взрослой, чтобы не бояться осуждения.
– Мне казалось, ты перестала рисовать почти сразу после… – она кинула на меня робкий взгляд.
– После того, как ты убедила меня, что бабушка умерла?
Мама не ответила, продолжив разглядывать лицо Марка. На последних портретах он был узнаваем все больше.
– Я не хотела, чтобы ты видела, поэтому рисовала только ночью. Помнишь, иногда по утрам ты спрашивала, почему у меня все руки в черной гуаши?
– Ты говорила, что ходишь во сне.
– А ты ни разу этого не проверила.
Я потерла лицо ладонями.
– Кто звонил? – спросила я, переводя взгляд на часы. – Рано еще для гостей.
Мысль о том, что это мог быть кто-то из людей Аркадия пришла ко мне как раз в тот момент, когда мама произнесла:
– Это Артем. Сказал, что хочет поговорить.
Она отложила мои рисунки на стол и повернулась ко мне лицом.
– Я сказала, что спрошу тебя, прежде чем пускать его.
– Он говорит, что не причастен к моему похищению.
– Ты веришь ему?
Я пожала плечами.
– Можем проверить, – ответила я равнодушно, поднимаясь. – А если попробует что-нибудь нам сделать, убьем его. Скажи бабушке, чтобы приготовила кухонный нож.
Мама застыла, ошарашено глядя на меня.
Я поняла, что перегнула. Она еще не была готова к той перемене, что вновь незаметно произошла во мне.
– Шучу, – произнесла я спокойно, делая шаг к двери.