Ольга Осенева не обладала ни одной черточкой характера нахрапистых, которые в любую бурю найдут способ не только спастись и выжить, но и поднять флаг своего благополучия высоко над головой. Иногда червячок зависти к таким верховодцам разъедал ей душу, но не настолько, чтобы зависть стала болезнью. Всевечен завет «каждому — свое»: богу — богово, кесарю — кесарево, слесарю — слесарево. Но к жизненной вершине дорога никому не заказана, — иди, карабкайся, ползи, если силы есть!
Ольга карабкалась. На каждом жизненном этапе — своя вершина. Окончила институт, получила диплом, дающий право преподавать историю в школе. Десять лет толковала ученикам, что значила Великая Октябрьская революция для трудового народа, разжевывала материалы съездов партии, говорила о грандиозности задач, поставленных перед страной, свято верила в то, о чем говорила ученикам. Даже писала искренние восторженные стихи на эту тему. Хотя и в то время ей мало что светило. Тыкалась в издательства со своей лирикой, да тут же или с растяжкой в год-два получала от ворот поворот. И только когда перестройщики предоставили авторам право выпускать книжки за свой счет, Ольга оказалась в числе первых счастливчиков, получивших собственную книжицу на собственные денежки. Тираж быстро разошелся. Вырученные деньги она мечтала вложить в производство второй книжки, но не получилось — и их съели хитрые реформы.
Кубарем скатилась Ольга с вершины своего, во многом мнимого, благополучия в море хаоса, барахталась, пытаясь выбраться на бережок, выплыть, да спасательные круги расхватали другие. Школу пришлось оставить: не поворачивался язык втолковывать мальчикам и девочкам новые истины, от которых самой становилось не по себе.
Вырвалась твердая почва из-под ног, да так резко, что Ольга свалилась с инфарктом на больничную койку. Завидовала тем, кто легко и просто из ярко-красных перекрашивался в разные перестроечные тона: под кем хожу — того и славлю, что велят — то и говорю, куда зовут — туда и иду, что модно — то и ношу не только на плечах, но и в сердце.
Сердце Ольгино выдержало, но осталось с рубцом. Врачи приговорили ее ко второй группе инвалидности, будто поставили на краю могилы: соберешься с силами, перепрыгнешь — вперед дорога открыта, не перепрыгнешь — заказывай прощальный марш.
Какая-то неведомая добрая сила перенесла Ольгу через могилу и шажок за шажком заставила идти дальше, улыбаться как ни в чем не бывало прежним знакомым и даже заводить новых. Но куда бы она ни шла, каждая дорога упиралась в письменный стол. Он — единственный свидетель и грез ее, и слез, вымученных откровений, зыбких утверждений, очищающих душу сомнений.
За столом укрощалась ненависть, усмирялась обида, царствовала любовь. Воображение проращивало и терпеливо выхаживало сюжеты. Стихи и рассказы охотно принимали в редакциях газет. Это тешило самолюбие, но навар-гонорар к жалкому пенсионному пособию был еще жальче. Зато росла известность, утверждалось имя. И получилось так: имя жило само по себе, независимо от хозяйки-автора входило в разные дома, становилось близким одним людям, раздражало других, вызывало зависть третьих. Имя пробилось даже на странички эротического издания в Риге под названием «Я плюс Ты». Сам редактор Филипп Луза взбодрил творческий энтузиазм автора посланиями: «Госпожа Осенева! Мы рады с Вами сотрудничать!» Гонорар из Риги превышал пенсионное пособие, и это вдохновляло. И даже стол не сопротивлялся, угодливо подставлял спину, лишь бы хозяйка что-нибудь да заработала, прославляя любовь, величая ее Госпожой Наслаждения. И если раньше эта госпожа кочевала из одного литературного произведения в другое в платье с глухим воротником под горлышко, то сейчас ей позволялось раздеться, предстать в своем целомудренном великолепии, смело отбросить в сторону на глазах у ханжей фиговый листочек. Любовь, Измена, Ревность стали теперь героинями Ольгиных этюдов и новелл, хотя порочная дева Проституция стойко не впускалась в этот мир, извращения брезгливо отвергались. Ольга славила любовь в чистом виде.
«Ай да Ольга! Ай да молодец!» — подбадривала Страстена, та половинка Ольгиной натуры, которая легко поддавалась мелким соблазнам, зачастую верховодила и держала в смирительной рубашке Укротею — другую половинку натуры, верную служанку разума, жившего то в споре, то в раздоре и весьма редко в мире с чувством.
«Нашла чем хвастаться! — подавала голос Укротея, пытаясь высвободиться из смирительной рубашки. — Эротика и Разврат — сестра и брат, близняшки. Попробуй их разлучить, ничего не выйдет».
«Молчи! — приказывала Страстена. — У них разные родители: Эротика — от Бога, а Разврат — от сатаны».