Ольга поверила Страстене: легко и вдохновенно выдавала рассказ за рассказом. Конверты в Ригу летели, как голуби; в ответ — один за другим — почтовые переводы.
«Надо шагать по одной дорожке со временем. Опережать его — удел гениев, в хвосте плетутся слабонервные и слабоумные, а талант — только посередке, не сбиваясь ни влево, ни вправо, — философствовала Страстена. — Ты уже один раз смалодушничала, когда перекраивали историю на новый лад, и схлопотала инфаркт. Хорошо, что оклемалась и наконец убедилась, что История — дама вечная, хотя и капризная. Она меняет свои туалеты, любит подпудривать дряблые щеки, наводить макияж, рядиться в неподобающие одежды по прихоти своих пажей, а суть ее — величина постоянная: что было, то и есть. Только определения меняют цвета, потом линяют и становятся прежними. Теперь ты поняла, — увещевала Страстена Ольгу, — что История и без тебя проживет?»
Укротея тоже не дремала: «Ну разошлась, понеслась, не остановишь. Уж сколько раз твердили миру, что историю одевают, обряжают чистыми руками. Понимаешь, чис-ты-ми. Литература — зеркало, в которое глядится история, оно тоже должно быть чистым, чтобы не искажалась суть. А эротика…»
Страстена бесцеремонно обрывала ее: «Что эротика!? Историю делают люди, а не манекены. Человек без любви что дерево без листвы, — сухостой, его только под топор. Так пусть в зеркале отражается живое дерево, богатое листвой, в пору цветенья и зрелости, шумит, волнуется, радуется жизни не только под солнцем, но и во время грозы».
Прицыкнув на Укротею, Ольга под натиском Страстены решила перечитать только что написанный этюд. Конверт в Ригу был уже подписан, осталось решить: отослать или погодить. Этюд назывался «Игра?..» Ольга писала его с намерением укусить тот день, в котором ома жила. Вроде бы получилось.
«Конечно, получилось! — поддержала ее Страстена. — Читатель не дурак, поймет».
Приведем полностью этот этюд.
«Захлопнута, защелкнута дверь. По ту сторону — взбесившийся в погоне за сытостью мир. Кто-то кого-то опережает. Кто-то кого-то догоняет. Кто-то лениво трусит после всех побитой собакой, которую великодушно одаривают костью, чаще всего уже обглоданной. Это благотворительность.
Через один задыхаются от обилия жратвы холодильники, лопаются, как сердца при инфаркте, перегруженные морозильные камеры. А с голубых экранов красавицы-дикторши томно-встревоженно сообщают о разрастающемся голоде.
— Голод? — обеспокоен обыватель.
— Голод, господа!
— Голод живота?
— Что вы, господа?! В погоне за сытостью люди затаптывают счастье, в отместку неотвратимо накатывает голод любви! — Это голос наблюдателя извне. — Да, да! Господа! Голод любви!
Заманивают витрины секс-шопов. А Он и Она, словно играют в жмурки, ищут друг друга. Холодно! Голодно! Теплее!.. Еще теплее!.. Горячо!..
И наконец защелкнута на все потайные замки дверь: по ту сторону от которой — взбесившийся в погоне за сытостью мир, по эту — Он и Она. Уединение вдвоем — попытка избавиться от голода любви.
Ветер, прорвавшийся сквозь зной, вздувает тюлевый веер. Ветер — свидетель. Ветер — судья.
Жажда ворвалась вместе с ветром, заполнила комнату, подталкивая изголодавшиеся души к любви.
Игра. Непредсказуемость хода. Невольная уловка, чтобы раззадорить партнера, — и Она снова в глубине кресла. В глазах — входящие во вкус игры чертенята. И Он снова пытается прикусить спелую нежность персиков, раскрыть сомкнутые лепестки лотоса.
И вот уже сама Она подвигается к Нему, — уступка по большому счету. Ее руки, словно юркие пташечки, запорхали, заскользили к желаемому: теплая, мягкая веточка — стебелек для одинокого цветка, почувствовав прикосновение, ожила и потянулась к солнцу. Неотвратимо. Жадно. Исступленно.
Свидетель-ветер затаился в чуть вздрагивающем тюле. Потолок раскачивается в Ее глазах… Цветок и стебель…
Цветок и стебель… Он и Она…
Игра требует искусного напряжения. Подчиняет увлекающихся ею. Они утратили земное ощущение, окружение… Черный дышащий лотос. Наполненный жизненными соками стебель. И больше ничего. Полное отрешенье даже от самих себя.
Превращение грешной плоти в целомудренный, насыщенный счастьем сосуд.
Тихая прохлада овевает их разгоряченные тела.
Обычный день. Полуденный час, обернувшийся праздником. Праздник — это не столько само торжество, сколько подготовка к нему. Игра. Завлечение. Холодно-голодно-горячо-жарко!!!
В сегодняшнем мире, где бешено растут цены на жизнь, единственный бескорыстный подарок — это любовь.