О скудный на доброту, жестокий в поступках, развращенный денежными страстями мир! Не трогай святого! Не оскверняй! Оставь за влюбленными возможность отрешения от земного бытия!
Игра без любви? Не бывает!
Любовь с завязанными глазами отыскивает двоих — наугад. Пусть — на час. А может — на год. Случается — и на всю жизнь».
Ольга перевернула последнюю страничку машинописного текста. Укротея молчала. То ли не усмотрела ничего разъедающего моральные нормы, неписаные иконы отношений между мужчиной и женщиной, то ли сама попала под влияние Страстены.
Новелла отправилась в Ригу к господину Филиппу Лузе, который одним из первых оказался в числе срывающих замки с запретного. Сняв с Любви строгое платье с воротничком под горлышко, он пустил ее голенькой гулять по свету, и Гулена обеспечила издателю сытую жизнь, ибо цена каждого номера в двенадцать страничек превышала стоимость книжки какого-либо прозаика в сто двадцать страниц, тираж с нулями раскупался в считанные дни. Видеофильмы с эротикой и порнухой тогда появлялись только у бесившихся с жиру и не стали еще болезнью общества. Юность, у которой проснулись плотские инстинкты, обмирала пока только над печатной продукцией, соображая, что к чему, как и с какими последствиями. Бог любви Эрос, благословивший чистый источник, в котором купались души влюбленных, стал свидетелем того, как и наши дни загрязнялся этот святой родник, захламлялся нечистотами похоти. Ольгины рассказы позволяли богу Эросу надеяться, что еще существует чистая любовь, что она вступает в борьбу с пороками и… иногда побеждает.
Филипп Луза отдавал предпочтение Ольгиным рассказам, и, вероятно, не без его подачи на конкурсе эротического рассказа, прошедшего в Риге, Ольге присудили первую премию.
«Госпожа Осенева! Издательство "Аполлон" приглашает Вас в Ригу для творческого знакомства. Дорожные расходы будут оплачены. Кроме того, Вас ждет приз — путевка в пансионат Нометню на Рижском взморье. Ответ прошу телеграфировать. Главный редактор Филипп Луза». Это послание Ольга прочитала на бланке почтового перевода-премии, на которую можно было съездить в Ригу, пошиковать там несколько дней и вернуться обратно с большим запасом в кошельке.
Страстена ликовала: «Видишь, и тебе отломился лакомый кусочек от пирога демократии!»
Укротея тут как тут: «Один уже раз отведала этого пирога на больничной койке. Забыла об этом? Отгорело-отболело? Широкий жест Филиппа Лузы не более чем подачка», — вразумляла она Ольгу.
«У нас всегда так: и плохо — плохо, и хорошо — плохо. Хотели как лучше, а получилось как всегда. Много тебе перепадало премий раньше? Вот то-то и оно, — резюмировала Страстена. — Надо пользоваться случаем. Самолет тебе пока противопоказан, а на поезде — дорожка скатертью до самой Риги. Практически ты здорова».
«Твой Филипп Луза, наверное, представляет тебя этакой стрекозой с серебряными крылышками: куда ветер дунет — туда и летишь. Даже на огонь. Он явно хочет извлечь из тебя пользу. Такие люди без выгоды не сделают и шага. Телеграфируй отказ — и точка», — не сдавалась Укротея.
«А для чего человеку голова? — спрашивала Ольгу Страстена. — Ты же не наивная дурочка с ниточкой, привязанной к мозгам: как дернут — так и поступишь. Поменьше эмоций! Холодный рассудок — твой слуга, господин ситуации. Поезжай, не пожалеешь!»
Глава вторая
В Москву поезд пришел в пять утра. С дорожной сумкой на колесиках Ольга направилась к стоянке такси, надо было поскорее добраться до Рижского вокзала, обзавестись билетом, дать телеграмму Лузе, указав вагон и место, после этого можно будет и с Москвой повидаться.
Свидание со столицей в этот раз ошарашило. Москва — словно ряженая на святочной неделе: названия, рекламы, витрины, все яркое, зазывающее, кричащее, на английском языке с переводом на русский чуть ли не петитом. И кого больше на улицах: иностранцев или россиян — не определишь. Русские бизнесмены, уверенные, торжествующие, празднующие свое благополучие, походили на американцев. Мерседесы и прочие иномарки — в них Ольга не разбиралась — неслись по московским улицам уверенно и победно. Подземные переходы, пятачки у входа в метро — словно ярмарки и худших традициях русской жизни: здесь продавалось все, что угодно для тела и души, даже рижская печатная продукция в числе другого бумажного хлама, рекламирующего свободную жизнь. Рядом с торговцами — просящие подаяния люди со стертыми лицами. В одном месте увидишь такого или такую, попадешь в другое, и кажется, что сидят те же самые, топчутся-путаются под ногами благополучных, мозолят глаза.